Призрачная феноменология
То, с чем мы сталкиваемся в случае режима неожиданности корреляционизма, – это призрак паранормального действия. Сведенный к своей самой базовой форме, призрак самой призрачности преследует коммунизм. Почему? Потому что призрачность – это вкус симбиотического реального, где все так, как оно есть, но ничто в точности не совпадает с самим собой. Коммунистической мысли необходимо принять призрачное и точно определить, что его составляет: это не духи в божественном царстве, даже если это царство переместилось в человеческое, – таково понятие Рода человеческого. Призрачность – это нелю́ди, включая «нечеловеческие» аспекты нас самих. Собрание призраков поможет нам представить что-то вроде экокоммунизма, коммунизма людей и нелюде́й.
«Призрак» может подразумевать «видение», но также может означать «ужасающий объект», или «иллюзию», или «тень какого-то предмета» [66]. Слово «призрак» призрачно по своему собственному определению: колебание между явлением и сущностью. В призраке мы сталкиваемся с присутствием существ, подобных привидениям, еще не отформатированных в соответствии с Природой, в том числе с Природой по Марксу: нечеловеческие существа, подвергшиеся человеческому метаболизму. Вещи в себе преследуют данные: это, пожалуй, кратчайшее описание континентальной философской традиции со времен Канта. По Марксу, потребительная стоимость уже находится на человеческой стороне обмена этого уравнения: ложка существует в той мере, в которой она становится частью того, как я организую свое удовольствие. Это то, что мы читаем в пятой главе первого тома «Капитала» с его творческими архитекторами и механическими пчелами, а именно резкое различие между человеком и всем остальным, что Маркс наследует от Канта, и в котором Канта все еще преследует призрак Декарта, а именно та философская субстанциальная онтология протяженных сгустков, связанных механически.
Чем больше мы мыслим экологические существа – человек, дерево, экосистема, облако, – тем больше мы вынуждены считать их не живыми или мертвыми, а призрачными. Чем больше мы их мыслим, тем больше обнаруживаем, что такие существа не являются абсолютно «реальными» или полностью «нереальными» – в этом смысле экологические существа также призрачны. Поскольку разница между жизнью и не-жизнью ни тонкая, ни жесткая, мы обнаруживаем, что биология и теория эволюции фактически говорят нам о том, что мы сосуществуем с призраками, духами, зомби, нежитью и другими неопределенными сущностями, а также в качестве них в обширной, размытой промежуточной зоне, исключенной из традиционной западной логики.
Маркс проводит различие между людьми и живыми нелюдьми́. Архитекторы воображают, а пчелы только исполняют, как компьютерные программы. Если мы не хотим, чтобы человеческий род был антропоцентричным, мы так думать не можем. Кроме того, Маркс проводит различие между тем, что делает капитал – он заставляет столы вычислять стоимость, – и тем, что делает паранормальное, – заставляет столы танцевать [67]. Капиталистические столы подобны архитекторам в версии искусственного интеллекта, тогда как паранормальные столы подобны призрачным версиям пчел. По иронии судьбы Марксу больше нравятся капиталистические столы, чем танцующие столы. Будущий коммунизм должен стать местом, где нелю́ди, вроде лягушек, пчел и, возможно, даже столов, могут танцевать.
Нельзя просто доказать, как того хочет Маркс, что лучшие из пчел всегда хуже, чем худшие из (человеческих) архитекторов, потому что человек использует силу воображения, а пчела просто выполняет алгоритм [68]. Вместо того чтобы продемонстрировать, что пчелы обладают способностью воображения (некоторые научные области начинают двигаться в этом направлении), гораздо нагляднее показать невозможность доказательства того, что у человека есть эта способность. Докажите, что я не следую алгоритму, когда мне нужно что-то спланировать. Докажите, что утверждение, что люди не слепо следуют алгоритмам, не есть результат какого-то слепого алгоритма. Самое большее, что мы можем сказать, – это то, что человеческие архитекторы сейчас способны пройти тест Тьюринга, но это не причина говорить, что они в любом смысле лучше пчел. Вместо этого правильнее было бы утверждать, что мы беспомощны в установлении того, выступают ли люди исполнениями алгоритмов или нет. Это ставит под сомнение нашу уверенность в том, что в реальности пчелы только вслепую исполняют алгоритмы, поскольку эта уверенность основана на метафизическом утверждении о людях и, таким образом, попадает в бесплодный порочный круг.
Есть две возможные причины, почему я не могу доказать, что я способен к воображению. Первая: силы воображения не существует вообще; все, что мы называем воображением, может быть сведено к некоторому материальному процессу. Если бы это было верно, то у нас также было бы существенно меньше причин, по которым мы должны заботиться о формах жизни. Архитектор – просто заблуждающаяся пчела, а пчелы – просто механизмы. Вторая: то, что называется воображением, не присутствует непосредственно; на него невозможно прямо указать; оно имеет призрачное существование, которое включает в себя базовую онтологическую неопределенность. С этой точки зрения пчела – это неверно поименованный архитектор.
В мире, где трудно провести четкое различие между жизнью и не-жизнью, также трудно разграничить пчел и столы. Поскольку мы не можем очень строго различать людей и пчел, разница между людьми и столами уменьшается. Мы движемся к представлению объектно-ориентированной онтологии о том, что у всех существ есть агентность, даже разум. Примечательно, что это проскальзывает в том, как Маркс говорит о Мильтоне. Этот поэт, второй после Шекспира по значимости в истории английской литературы, действовал как шелковичный червь, когда сочинял «Потерянный рай». Он не заключил соглашения с издателем, чтобы тот заработал денег. Таким образом, Мильтон был «непроизводительным» работником, потому что он не произвел никакой прибавочной стоимости [69]. Прибавочная стоимость возникает, когда капиталист получает абстрактное однородное прибавочное рабочее время. Автоматизированное, нечеловеческое, алгоритмическое поведение Мильтона – только что извергнутая из него поэма – ценится, а обдуманное, «творческое» заключение договора оплачиваемым автором обесценивается. «Потерянный рай» был частью «расширенного фенотипа» Мильтона Шелковичного Червя, экспрессией его художественного генома, точно так же, как гены бобра не заканчиваются в его усах, а продолжаются в ее или его плотине.
Поразительным образом архитектор и пчела меняются здесь местами друг с другом. Это у заключившего договор писателя труд сводится к абстрактной, безликой, однородной единице трудового времени, так что не имеет большого значения, что выражает автор. Маркс говорит о «поведении» (то, что делают пчелы) в позитивном смысле в своих заметках об Адольфе Вагнере, где он дает отличное от общепринятого определение производства, имеющее, как кажется, гораздо больше общего с овеществленным производством, которому призван противостоять социализм, совсем как мы перепутали время с измерением времени:
Но люди никоим образом не начинают с того, что «стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира». Как