Наряду с другими нечеловеческими существами, вроде микробов в почве, капитализм эксплуатирует именно этот нечеловеческий аспект людей, тот факт, что производство – это то, как они себя ведут. В некотором сильном смысле марксизм уже включает нелюде́й! И здесь мы прикасаемся к симбиотическому реальному, потому что родовое существо подразумевает симбиоз. Капитал антропоцентричен, и именно так он спутывается с человеческим родом, человеческим родовым существом как частью симбиотического реального. Частью человеческого, которое одной ногой стоит в нечеловеческом. Подобно феноменологическому стилю, в котором эго в лучшем случае очень тонкий и искаженный срез, нечеловеческий аспект человека – это именно то, о чем говорится в словосочетании «человеческий род» [74]. Родство, дружба, солидарность, симбиоз – речь именно о таких родственных вещах.
Идея Просвещения о ванильном человеческом роде и ее постмодернистская оборотная сторона, множество не-всего несоизмеримых различий, – они обе суть рефлексы капитала. Они обе антропоцентричны. Обе искажают человеческий род. Чтобы преодолеть это искажение, нужно усиление нечеловеческого симбиотического реального, имплицированного в понятии родового существа. Итак, что происходит, когда мы прибавляем громкость у нелюде́й в марксизме?
Больше не способная исключать нелюде́й с невозмутимым видом, мысль сталкивается со своим антропоцентризмом. Пчелы и архитекторы важны, потому что для Маркса в линии преемственности, тянущейся от Канта, есть Решатель, который наделяет вещи реальностью. Для Маркса Решателем выступают экономические отношения между людьми. Но экологические отношения сопутствуют всем видам человеческих отношений, и экологические отношения простираются за их пределы по всей биосфере. Люди способны организовывать свое удовольствие (экономика), потому что они принимают участие в симбиотическом реальном.
Человеческие экономические отношения суть просто общие экологические отношения с произвольными отсутствующими компонентами – колоссальным количеством компонентов. Либо марксизм может мыслиться так, чтобы включать это необратимое знание, либо не может. Если может, то коммунизм должен охватывать больше отношений с нелюдьми́ и строить их лучше, чем это происходит сейчас. Как говорит Маркс в «Капитале», в главе о машинах, капитализм порождает страдания рабочего и истощает почву:
Всякий прогресс капиталистического земледелия есть не только прогресс в искусстве грабить рабочего, но и в искусстве грабить почву, всякий прогресс в повышении ее плодородия на данный срок есть в то же время прогресс в разрушении постоянных источников этого плодородия… Капиталистическое производство, следовательно, развивает технику и комбинацию общественного процесса производства лишь таким путем, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего [75].
Почва разлагает формы жизни и бактерии, чей расширенный фенотип представляют собой эти формы жизни [76]. Маркс имплицирует нелюде́й, однако вычеркивает их – на самом деле он оплакивает потерю плодородия почвы, и это плодородие является ключом к человеческому обмену; почва рассматривается как то, к чему люди получают доступ. Это антропоцентрическая почва. Но хорошая новость заключается в том, что имплицирование нелюде́й означает, что мы могли бы принять их обратно в марксизм; такое действие кажется маловероятным в рамках строгой капиталистической экономической теории.
То, что называется Природой, – это способ ослепить и оглушить себя перед странностью симбиотического реального. Экологическая осознанность, которая только сейчас приходит ко всем на Земле, – это способ отвести руки от ушей, чтобы услышать послание, которое было громко и четко передано в конце XVIII века, послание, которое даже те, кто его доставлял, не захотели до конца услышать.
Кант был глух к последствиям своего корреляционизма, что нелю́ди могут быть и корреляторами, а не только коррелятами. Кант сократил обнаруженный им разрыв между людьми и всем остальным. Настало время снять копирайт на этот разрыв. Имя этому снятию – экологическая осознанность. Экологическая осознанность в теории и на практике сосуществует с фантомным множеством нечеловеческих существ. Само мышление выступает одной из модальностей собрания призраков в симбиотическом реальном. В этом смысле «внутреннее пространство» – это тестовая пробирка для представления о со-бытии, которое наша метафизическая ригидность отказывается вообразить, подобно дрожащему крестьянину с вязкой чеснока, отгоняющему вампиров.
Это не обязательно будет большой натяжкой. Напомним, что товарный фетишизм предполагает, что стол, кусочек фрукта, облако углекислого газа начинают работать как компьютерные программы, болтая друг с другом о своей меновой стоимости, как будто сюртук может стать экраном, на который проецируются колебания цен. Дело в том, что превращение столов в платформы для некоего подобия алгоритма искусственного интеллекта, который вычисляет меновую стоимость, гораздо более странно, чем допущение, что столы могут действовать паранормальным, то есть «магическим», образом, выходящим за рамки нормативной современности, танцуя по собственному почину или телекинетически. Это именно то, что Маркс говорит о товарном фетишизме: в танцующих столах меньше странного, чем в вычисляющих столах.
Будущая мысль, которую сам Маркс неспособен выразить ясно, уже здесь: не совсем в аргументации, но в образности. Эту будущую мысль, как ни странно, довольно легко расшифровать. При товарном фетишизме ложки и курицы не обладают агентностью: они становятся аппаратной платформой для капиталистического программного обеспечения. Это гораздо проще, чем представить танцующие столы у Маркса, не говоря уже о танцующих шимпанзе. При этом мы не вычеркиваем чувственность таких существ. Дело не в том, что капитализм заигрывает с призрачным, а в том, что капитализм недостаточно призрачен. Капитализм подразумевает субстанциальную онтологию, которая резко разделяет то, что такое вещи – «нормальные» или «естественные» фиксированные сущности (протяженные сгустки без качеств), – от того, как вещи являются, нейтрализуя и демистифицируя вещи, лишая их качеств и стирая их данные. Представьте себе экологическое будущее [77]. Для этого нужно признать, что некоторые формы тайны хороши: «Они говорят со мной о цивилизации, я говорю о пролетаризации и мистификации» (Эме Сезер) [78].
Призрачная химия экологической настроенности
Феноменология столкновения с экологическим существом – разворачивание этого столкновения – даст нам ключ к размышлению о призрачности форм жизни. Встреча с экологическим существом – это момент, когда я сталкиваюсь с чем-то, что не является мной таким образом, что даже если это существо – очевидная часть меня, скажем, мой мозг, я не воспринимаю его как часть предполагаемого целого, составляющего «меня». Экологическая мысль – это адорновский идеал мышления как столкновения с нетождественностью [79]. Когда она не