Встретить экологическую сущность – значит быть преследуемым призраками (to be haunted). Что-то уже есть, прежде чем я подумаю о нем. Когда мы говорим о преследовании призраками, мы говорим о том, что феноменология называет данностью. Данность – это условие возможности данных (data – от лат. «то, что дано»). В холодильнике уже есть свет до того, как я открою дверцу, чтобы посмотреть, включен он или нет. Данность света – это свет, а не осьминог – не то, что я планировал, предсказывал или форматировал. Я не могу свести эту данность к чему-то ожидаемому, предсказуемому, запланированному, не утрачивая какой-либо жизненно важный элемент данности как таковой. Поэтому данность всегда неожиданна, и неожиданна неожиданным образом: неожиданно неожиданна. Тем не менее в преследовании призраками повторяется и феномен будоражащего, неожиданного данного, неожиданность которого нельзя сократить.
Каждый раз, когда данность повторяется, она не становится менее неожиданной. Повторение приводит не к скуке, а к жуткому чувству освежения. Как будто я пробую на вкус что-то знакомое, но слегка отвратительное, как будто я обнаружил, приложив к губам чашку, что у моего любимого напитка на поверхности появилась плесень. Меня стимулирует само повторение: стимулирует скука. Другой термин для этого – «томление». Томление – это квинтэссенция потребительского опыта: меня стимулирует скука от постоянного стимулирования. В томлении я делаю более яркой кантианскую витрину магазина богемного или романтического потребителя.
Опыт опосредованного опыта – когда задаешься вопросом, каково это – быть человеком, носящим ту рубашку, – сам по себе становится слишком привычным, слегка отвратительным, неприятным. Я не могу насладиться ею «должным образом»: я не могу отойти на знакомую мне эстетическую дистанцию, с которой можно оценить ее красоту (или уродливость). В этом отношении отвращение – это оборотная сторона хорошего вкуса: хороший вкус – это способность испытывать соответствующее отвращение к вещам, которые сделаны с плохим вкусом. У меня было слишком много опосредованных острых ощущений, и теперь я нахожу их немного отвратительными, но не настолько отвратительными, чтобы полностью отвернуться от них. Я получаю некоторое удовольствие от этого отвращения. Это томление.
Поскольку в эпоху экологии не существует подходящей шкалы, в соответствии с которой можно судить о вещах (человек? микроб? биосфера? ДНК?), не может быть чистой, неподдельной, полностью соответствующей хорошему вкусу красоты. Красота всегда немного странная, слегка отвратительная. У красоты всегда есть немного тошнотворный привкус китча, китча в смысле отвратительного объекта наслаждения другого, отвратительного именно потому, что он является предметом наслаждения другого и, следовательно, необъясним для меня. Более того, поскольку красота – это наслаждение, которое не имеет отношения к моему эго и, следовательно, ко мне, красота всегда идет рука об руку со своим призрачным двойником, китчем. Китч – это именно объект удовольствия другого: как кто-то в здравом уме захочет купить этот снежный шар с Моной Лизой? Тем не менее вот они, сотни людей в этом сувенирном магазине.
Поскольку красота вовлекает меня в организацию удовольствия, она представляет собой глубоко экономический феномен в том интересном смысле, что ее потребительская стоимость еще не определена [80]. Красота дает способ мыслить экономику, которая пересекает корреляционистскую границу между вещами и данными, между тем, что такое вещи и как они являются. Красота обеспечивает канал, через который могут проникать нечеловеческие призраки. Их не нужно оставлять в готовой «природе» буржуазной идеологии.
Вместо того чтобы упразднять красоту, мы можем сделать из нее ремикс для наших собственных целей. Красота – это всегда любовное письмо от неизвестного адресанта, нелокальное телепатическое слияние разума с чем-то, что может не обладать сознанием, может не быть разумным, может не быть живым, может даже не существовать… красота – это чувство безусловной солидарности с вещами, со всем чем угодно. Красота – это нечеловеческий след нечеловеческого существа, не-я переживание, возникающее в моем внутреннем пространстве, которое несет след призрака. А томление – это когда мы позволяем красоте начать терять свое антропоцентрическое равновесие. В томлении я не полностью отворачиваюсь от этого отвратительного мира; в любом случае, куда я могу пойти, ведь экологический мир – это симбиотическое реальное? Томление – это правильная экологическая настроенность!
Путь к нелю́дям лежит через люк в идеологической надстройке капитализма, и именно поэтому он кажется таким неприемлемым. Тот самый консюмеризм, который преследует энвайронментализм, – консюмеризм, которому открыто противостоит энвайронментализм и считает его отвратительным, – предоставляет модель того, как должно развиваться экологическое сознание. Более того, это экологическое сознание не стало бы зависеть от «правильного» или «надлежащего» экологического бытия и, следовательно, не стало бы зависеть от метафизического псевдофакта. Консюмеризм – это призрак экологии. Экологическое сознание должно соединиться со своим призраком.
В томлении я нахожусь в окружении сущностей, от которых не могу избавиться. Когда я пытаюсь стряхнуть с себя одну, прилипает другая, или я обнаруживаю, что уже пристала третья, или что сама попытка стряхнуть ее делает хватку ее присосок еще сильнее. Разве это не квинтэссенция экологического сознания, а именно ощущение того, что я окружен и пронизан такими сущностями, как кишечные бактерии, паразиты, митохондрии – не говоря уже о других людях, лемурах и морской пене? Я нахожу это немного отвратительным и все же захватывающим. Мне «скучно» в том смысле, что я считаю провокационным включать в себя все существа, которые в своем сознании я постоянно стараюсь игнорировать. Кому не станет «скучно» точно так же из-за экологического дискурса? И кому на самом деле захочется знать, что в мире, где нет «вовне», куда мы смываем свои туалетные отходы, они феноменологически прилипают к нам, даже после того, как мы их смыли?
Не является ли этот опыт абъекции частью феноменологического опыта, который Маркс называет родовым существом, когда мы рассматриваем его с точки зрения того, к кому дается доступ, а не того, кто получает доступ? Обратимся к «Экономическо-философским рукописям»:
Природа есть неорганическое тело человека… в той мере, в какой сама она не есть человеческое тело. Человек живет природой. Это значит, что природа есть его тело, с которым человек должен оставаться в процессе постоянного общения, чтобы не умереть. Что физическая и духовная жизнь человека неразрывно связана с природой, означает не что иное, как то, что природа неразрывно связана с самой собой, ибо человек есть часть природы [81].
Если мы перевернем образ того, что Маркс считает «универсальностью» человека, мы придем именно к тому абъектному осознанию, что я не могу соскрести с себя нелюде́й, не переставая при