В предыдущей главе я говорил, что капитализм – это машина для производства в социальном пространстве объекта, каким его представляла себе стандартная западная онтология: безликий сгусток протяженности, украшенный акциденциями. Отчуждение моего специфического, чувственного труда, однородное абстрактное рабочее время – это как душа, которую капитализм втискивает в мое тело, превращая меня в картезианского или аристотелевского зомби, орудие труда с душой. В некотором смысле капитализм лишает вещи призрачности и вместо этого впихивает в их глотки послушные души. Эта полнотелая, но в то же время совершенно безликая абстракция – то, что осталось от творчества и творений. То, как я придаю форму этому шоколаду, не исчерпывает меня, или шоколад, или форму: есть и другие возможности. Изъятие – тот факт, что никакой режим доступа не может исчерпать что-либо, – придает вещам их мерцающее, призрачное качество. Капитализм пытается устранить изъятие, как если бы его можно было просто стереть; и тем, что ничто не может устранить эту онтологическую фичу, объясняется насильственность капитализма.
Коммунизм призрачен постольку, поскольку способы удовольствия и творчества не обязательно должны исчерпываться социальным форматом требований экономической системы. В частности, мое производство не обязательно должно быть «для меня», но может быть нацелено на будущее, в котором я не существую, или на часть биосферы, где я не существую или существую в меньшей степени. Производство может быть «бесполезным» в той степени, в которой оно не служит моему эго или эго определенного экономического режима. Все различные способы, которыми я могу обращаться с шоколадом, и способы, которыми шоколад может обращаться со мной, и способы, которыми другие существа могут обращаться с шоколадом, не имеют отношения к этому конкретному состоянию того, как капитал извлекает эту конкретную выгоду в этот конкретный исторический момент. Через некоторое время пылесос станет извлекать ценность по-другому. Его даже не заботят детали того, как он пылесосит прямо сейчас.
Человеческий род – это некоторая вещь, и поэтому он не дает себя постичь, он открыт. Человеческий род – это человеческий род, не какое-то абстрактное существо, а вполне конкретное. Но это не значит, что мы можем прямо указать на него. Человеческий род конкретен и призрачен. Качество сродства призрачно витает, словно ореол, вокруг людей именно из-за своей конкретности. Логика здесь вычитательная. Мы можем сказать о существах меньше, чем думали, и это, а не полнота присутствия, делает их чувственными. Они присутствуют не полностью, поэтому их меньше, чтобы можно было на них указать. Капитализм пытается привести их к полному присутствию в формате товаров, но это присутствие не сочное, оно пресное и просто протяженное. Сочность встречается в меньшем, чем присутствие.
Если человеческий род меньше, чем Жизнь, и меньше, чем особая форма жизни, и даже меньше, чем вообще форма жизни, тогда нам нужно кое-что объяснить. Что такое «меньше чем»?
3
Субцендентность
Думают, что нельзя быть более чем человеком. Напротив, меньше чем человеком быть нельзя!
Идрис: Все люди такие?
Доктор: Какие?
Идрис: Намного больше внутри.
Целое больше, чем сумма его частей». Этот трюизм – одно из самых основных препятствий к тому, чтобы делиться миром. Такой тип холизма является симптомом монотеизма агрокультурной эпохи, который мы продолжаем ретвитить, даже если считаем себя атеистами. Его формат убеждений наглядно проявляется в том, как в гештальт-психологии ошибочно видят его повторение. Согласно гештальт-психологии, целое отлично от своих частей, а не больше чем, но это распространенное заблуждение сохраняется среди психологов [107]. Нам необходимо найти какие-то инструменты, чтобы демонтировать его. Почему бы не переписать холизм так, чтобы целое всегда было меньше, чем сумма его частей? Назовем это «субцендентностью». Мы докажем это, рассмотрев некоторые особенности объектно ориентированной онтологии.
Нам нужно относиться к вещам, вроде человеческого рода, как к целому, которое меньше суммы своих частей. Тим Мортон – это намного больше, чем просто «человек». Улица, полная людей, гораздо больше, чем просто часть большего целого, называемого «городом». Трудно найти современные мегаполисы, потому что мы продолжаем искать нечто, что полностью включает в себя свои части. Города, деревни и другие образования на Яве связаны между собой так, что только вулканы на этом огромном острове препятствуют их повсеместному распространению. Единственный предел – зримая угроза жизни. Вереница жилищ – это даже не мегаполис, это гипергород, город, который вряд ли вообще является городом. Но именно из-за этой меньше-чем-городовости гипергород превосходит даже колоссальные размеры, с которыми мы связываем такие мегаполисы, как Мехико. Гипергород Ява и Мехико меньше суммы своих частей. Их части – дома, районы домов – продолжают выливаться из них, как кубики льда, которые вываливаются наружу из бумажного пакета, ими же и размоченного.
Целое субцендирует свои части, а это значит, что части – не просто механические компоненты целого, что в мире может быть подлинное удивление и новизна, что всегда возможно другое будущее. Полезно рассматривать вещи вроде капитализма как физические вещи, а не просто как фикции, которые исчезнут, если мы просто перестанем в них верить. Но что они представляют собой как физические существа? Если они субцендентны, то при желании мы можем изменить их. Что, если некоторые вещи могут быть физически огромными, но онтологически крохотными? Что, если неолиберализм, который обернул Землю в страдания, в другом отношении на самом деле совсем крошечный, так что его странным образом легко можно ниспровергнуть? Слишком просто для интеллектуалов, которые хотят, чтобы все казалось сложным, чтобы они были обеспечены работой, объясняя эту сложность, или состязались друг с другом в том, чья картина мира мрачнее. «Я умнее вас, потому что моя картина неолиберализма гораздо страшнее и всеохватнее, чем ваша. В моей картине мы действительно порабощены без надежды на спасение – поэтому я лучше вас!» Не в этом ли состоит трагическое следствие того, что некоторые называют циническим разумом, доминирующий способ быть правым в последние двести лет?
Доказать субцендентность по-детски просто, что делает неприятие, испытываемое по отношению к ней, еще более значительным. Чтобы показать, что целое меньше суммы его частей, все, что нужно сделать, это допустить, что группа вещей может быть вещью; говоря простыми словами, если вещь существует, она существует таким же образом, как и другая вещь. Предложение существует таким же образом, как программа обработки текста. Дерево существует таким же образом, как лес. Идея существует таким же