Субцендентное целое размытое и рваное. Оно включает в себя бесчисленное количество частей. В результате этого целое странным образом сжимается.
Контекстуальная критика в гуманитарных науках стала склеротической. Вместо того чтобы отважно вскрывать историческое бессознательное, она теперь занимается «объяснением» культурных документов, «помещая» их в контекст, который обычно принимает форму десятилетия в конкретном столетии и принадлежит стране и определенному региону, в котором был создан документ. Излишне говорить, что все эти контекстуальные особенности мыслятся антропоцентрически. Когда мы говорим об эпохе, когда была создана картина, мы говорим о том, какой она была для людей, а не для мышей. Но контекстуализация потенциально очень эксплозивна: культурный документ субцендирует свои контексты. Нет веских причин останавливаться. По иронии судьбы бо́льшая часть контекстуальной критики пытается ограничиться тем, что наиболее интересно с точки зрения контекста. И мы можем проверить это, размышляя об экологии.
Особенность экологических контекстов заключается в том, что невозможно заранее обвести вокруг них черту, потому что экология – это глубокая взаимозависимость. Биосфера зависит от магнитного щита Земли, который защищает формы жизни от солнечных лучей, а это зависит от того, как вращается железное ядро Земли, а это зависит от того, как Земля формировалась на ранних стадиях Солнечной системы, и так далее. Мы имеем дело с потенциальной бесконечностью сущностей в потенциальной бесконечности масштабов – невозможно установить, есть ли конечная точка у плеромы существ, во всяком случае заранее. Экологическое сознание – просто взрыв этого контекста.
Очень крупные объекты вроде гор и океанов иногда движутся так, что вибрации их движения создают звук, слишком глубокий, чтобы люди могли его услышать. Звуковые волны распространяются по всей Земле, сметая все виды сущностей своими колебаниями. Можно записать и воспроизвести этот инфразвук, но для этого нужно создать специальный, очень длинный динамик, чтобы эффективно пропустить волну, и нужно ускорить ее примерно в 80 раз, чтобы ее могли услышать люди, – невероятно глубокий, громкий рев. Это похоже на мягкий рокот, часть сигнатуры взрыва: не сокрушительный, но всепроникающий рокот.
Инфразвук – это буквально звук взрывающегося контекста. И то, как он взрывается, ставит под сомнение идею о красиво ограниченных целых, которые раздуваются до достаточных размеров, чтобы сдерживать свои части в хорошо объединенной группе. Чем длиннее описание всех элементов такой вещи, тем больше опасность, что она разверзнет пропасть. Целые могут быть скважинами, настолько глубокими, что мы даже не можем себе этого представить.
Инфразвук – это роман Толстого о горах, океанах и пустынях. Это прекрасный пример нашей нынешней эры асимметрии – экологической эпохи, в которой у нас так много научных данных о вещах, делающих вещи такими огромными и загадочными, что растущее знание не может совладать с объектами. Вместо этого происходит сопоставимый со временами холодной войны взрыв знания и в то же самое время изъятости, причем все по той же причине. В этом резкое отличие гегелевской картины истории искусства, в которой знание постепенно опережает художественные материалы, приходя в конце XVIII века и далее к иронии и искусству успешных провалов воплощения духа [111]. Эта картина выражает лишь симптом высокомерия, которым отмечено начало антропоцена, называемого нами современностью. Но стремление превзойти свои материальные условия во всех аспектах привело ко все более глубокому – в буквальном смысле – забуриванию в них, что теперь мы поняли, что само это движение создало гораздо более обширные и всепроникающие материальные условия, чем когда-либо прежде. Глобальное потепление длится 100 тысяч лет. Эта эра асимметрии оказывается не такой уж асимметричной. Речь идет даже не о людях, полных внутреннего пространства, противопоставляемых нелю́дям, тоже полным внутреннего пространства, а о том, что именно в этот момент люди обнаруживают, что они – один из тех объектов, которые, поскольку мы теперь позволяем всем им, подобно нам самим, быть ящиками Пандоры, вмещают множества.
Субцендентность гарантирует, что объекты сталкиваются с нами, будто грипп, проникая сквозь наши собственные нечеткие, рваные границы и действуя изнутри. Таким образом, субцендентность означает, что мы, люди, на самом деле не нигилистические негативистские монстры, а хамелеоноподобные существа, восприимчивые к цветам, поверхностям, звуковым волнам, – то, как плоть на обратной стороне моего глаза пальпируется электромагнитными волнами, которые распространяются от излучающего оксидно-иттриевого покрытия на внутренней стороне ЖК-дисплея или электронно-лучевой трубки. Я вижу красный, потому что волны иттрия выплескиваются на меня. Поскольку я не жестко ограниченное целое, а рваное и субцендентное, я могу немного покачаться на волне вместе с этой краснотой.
Восприимчивость – очень хорошая новость для экологической этики и политики. Ко мне можно прикоснуться. Мышление само по себе означает прикосновение, оно не гарантия полного метафизического присутствия, а дезориентирующее мерцание, которое преследует меня или доставляет мне удовольствие, или причиняет боль, и так далее. Визуальный художник знает, что визуальность сильно искажается философиями, которые используют язык зрения, устанавливая постоянно присутствующие вещи, которые нужно увидеть, и слишком легкую связь зрения и знания. Возможно, экологической философии стоит создать совершенно новый язык, который больше склоняется к прикосновению, к тактильности. Это именно потому, что зрение субцендируется прикосновением. Дело не в том, что зрение сводимо к прикосновению, как если бы прикосновение было более постоянно наличным, аналогично тому, как неверующий Фома сунул руку в рану и сам ее почувствовал; дело в том, что зрение, как и слух, является частью прикосновения, целым, которое не больше суммы своих частей. Прикосновение смиренное, чувствительное, рискованное, скромное – оно субцендирует способность видеть вокруг, выше и за пределами вещи. Оно субцендирует, потому что оно ближе, интимнее, то есть представляет собой противоположность «более всеобъемлющему и менее интимному».
Теперь можно мыслить Род человеческий (humankind) без необходимости мыслить «род мужской» (Mankind) и без необходимости представлять, что видов людей не существует или что различия между людьми поверхностны и неважны. Мы можем говорить о человеческих видах, признавая различия, потому что человеческий род образует субцендентное целое. Существует неустранимый разрыв между маленьким мной и человеком, но не потому, что человек онтологически больше, чем сумма его частей. Человеческий род – это не отрицание человеческого существа, а скорее имплозивное целое, восприимчивое ко всем видам явлений. Антропоцен – это одно из первых по-настоящему антиантропоцентрических понятий, потому что, мысля антропоцен, мы можем увидеть понятие «вид» таким, каково оно на самом деле – вид как субцендентный гиперобъект, хрупкий и изменчивый. Антропоцен – это тот момент, когда люди начинают признавать человечество, пока оно субцендирует свои части (вроде пластика и бетона в пластах Земли). Антропоцен – это тот момент, когда вид как таковой становится мыслим таким неметафизическим