Бьорк позволяет целому быть субцендентным, и это отличается от демонстрации эго, когда вы думаете, что можете поставить штрихкод «Это предложение Тима Мортона» на каждую букву и каждую частицу фонемы. Нечто в языке показывает вам, что что-то призрачное есть и в значении. Быть подлинным необязательно значит целиком и полностью выходить за пределы своих частей. В этом смысле быть автором и быть подлинным – это не то, что нам нужно упразднять, стыдиться или сводить к чему-то другому, потому что авторство уже содержит все виды других существ, призрачную, навязчивую инаковость. Строчка песни Бьорк не кричит «я люблю тебя», а вместо этого показывает все дымчатые тонкие кружева клочковатых водорослей вокруг, между и внутри «я», «люблю» и «тебя».
Возможно, черного и белого в своих крайних пределах не существует вообще. Хайдеггер утверждает, что на самом деле нет жесткого, тонкого разделения между истиной и ложью. Это не только ведет к тому, что есть пространство для маневра, но и к тому, что нам не обязательно и дальше продолжать заниматься развенчиванием священных коров, если мы хотим быть прогрессивными философами. Мы можем позволить целому быть целым. Нам не нужно убивать автора, как сказал нам Барт, потому что автор уже нежить, призрачное существо, похожее на привидение. Нам не нужно выбирать между большим плохим фашистским произведением и открытым рваным ризомным текстом. Нам не нужно постоянно пытаться отыскать правильный – изм, правильный режим доступа, перформирующий нашу изощренность. Экологическая эпоха, в которую мы вступаем, вовсе не будет художественной эпохой – измов, потому что присваивать чей-то доступ – значит хвататься не за тот конец кантианской палки. Есть VIP-зал консюмеризма, так же как и в любой религии агрокультурной эпохи есть свой VIP-зал, где вам говорят нечто больше похожее на истину, без контроля теистического или продукто-ориентированного копирайта. Консюмеризм действительно связан с религией, потому что VIP-зал, называемый богемностью или романтическим или рефлексивным консюмеризмом, заключается в придании духовной ценности опыту, а не продуктам.
Нам не нужно выбирать между постепенной перестановкой шезлонгов на «Титанике» политической и экономической системы и неким масштабным апокалиптическим изменением всего. Нам не нужно выбирать между жизнью и смертью с пистолетом, приставленным к голове, как пытаются навязать нам махровые «защитники жизни» (pro-life). Нам не нужно изо всех сил цепляться за идею, что мы должны изо всех сил цепляться за вещи, – другими словами, наше обычное убеждение об убеждении, которое Ричард Докинз разделяет с фундаменталистами, другими словами, наше обычное представление о том, что значит слово «выживать». Мы не должны соглашаться с тем, что буддийская идея не-я говорит о том, что вы всего лишь кучка атомов. Наоборот, она означает, что вы открыты. Вы – дом с привидениями. Вы содержите пробелы, пустоты, неполные части – как вселенная в гностицизме [112].
Существует искаженная идея автора, которая зависит от идеи обладания и понятия собственности. Мы демократизировали религию агрокультурной эпохи, так что теперь по крайней мере некоторые люди могут быть маленькими богами. Для этого им нужно владеть вещами, в том числе и самими собой. Здесь какой-то мелкий юридический шрифт, предназначенный для того, чтобы отсечь призрачную полутень стиля от автора, в точности как мы отсекли наши связи с нелюдьми́ как внутри наших тел, так и снаружи, как внутри наших психических тел, так и внутри нашей философской и социальной систем. Само понятие души основано на отсечении, а затем на приватизации, а затем на абстрагировании этой формы призрака, точно так же, как и понятие потребителя – это душа маленького меня, парня, который на самом деле никогда не требовал кучу пластиковой упаковочной пленки. В некотором смысле это лучше, чем тирания, религия и прочие атрибуты агрокультурной эпохи, но только потому, что у нее есть демократизированная тирания. В чистом остатке наша версия агрокультурной эпохи еще более экологически и психологически жестока. Вот почему мы любим предыдущие версии нашей неолитической темпоральности, потому что это похоже на то, что Маркс говорит о греческом искусстве. Это подобно разглядыванию своих детских фотографий, когда в ваших глазах есть что-то, чего вы больше не видите [113].
Это вещи, которые, как кто-то думал, они оставили позади, вещи, которые мы называем палеолитическими, пространство время-творения, которое до неприличия больше похоже на мир Йоды. Почему мы вообще хотим смотреть «Звездные войны», где речь идет о подлинно нетеистическом мире, где существует неопределенная Сила, которая окружает формы жизни и проникает в них и действует на них на расстоянии, без механического воздействия? Почему такая тема вообще кому-то пришла в голову и почему мы собираемся в многомиллиардную толпу, чтобы посмотреть фильм, который изображает грубую, жалкую версию этой идеи? Потому, что люди на самом деле никогда не отсекали свою индигенность симбиотическому реальному, и эта вещь, которую мы продолжаем рассказывать себе своими словами, своим социальным пространством, своей философией и своим ощущением Стокгольмского синдрома, что мы находимся за пределами этого мира, как Адам и Ева, убивает нас и всю жизнь на этой планете.
Снова найти эту индигенность совсем даже не трудно, потому что она содержалась в VIP-залах, потому что именно в них живет энергия, питающая систему, и только она предстает в искаженном виде перед теми, кто не находится в зале, поскольку зал этот совсем крошечный, так что энергия выглядит просто более поздним декоративным осмыслением. Возьмите искусство или эстетическое измерение в целом. Некоторые люди думают, что это как раз то запоздалое декоративное осмысление, иногда используемое как клей, который позволяет как попало собрать страшные разбитые куски черно-белого пространства истины, известной как цивилизация. Но такое не говорится из VIP-зала: вы не должны говорить из зала, если вы ученый.
Экологическая экономика: множащиеся удовольствия
С этими строками родилось движение ненасильственного прямого действия:
Восстаньте ото сна, как львы,
Вас столько ж, как стеблей травы,
…
Вас много – скуден счет врагов!
Шелли забыл добавить: не только в эмпирическом смысле, имеющем отношение к телам, которые вы можете сосчитать, но и в онтологическом, имеющем отношение к структуре того, каковы на самом деле вещи. Нас много, потому что мы целые, которые всегда меньше, чем сумма их частей. Мы не просто объединяемся в множества, мы вмещаем множества, как вам скажет любая уважающая себя кишечная