Между человеческим родом и его членами существует субцендентный разрыв. Это означает, что для существования человеческого рода должны существовать множества, которые содержат элементы, строго не являющиеся членами этих множеств. Бертран Рассел расстроится, но нас подбодрят Кантор, Гёдель и Тьюринг. Теперь мы также знаем, что экологическое действие случается только на уровне кучи. Уничтожение или «спасение» Земли – дело коллектива.
Как насчет всех видов, биосферы – кучи куч? Здесь работает та же логика. Если мы удалим одну кучу, куча куч все равно будет кучей. Поэтому кучи нереальны, и неважно, что формы жизни вымирают, – если мы держимся за жесткое различение между истиной и ложью и если истина означает непротиворечие с самим собой. Таким образом, все это также субцендентно и поэтому туманно и расплывчато. Но это прекрасно, потому что это значит, что кучи могут объединяться. Я могу быть членом одной кучи и членом другой кучи одновременно. Помимо того чтобы объединяться, кучи могут пересекаться. Нет высшего уровня, нет одной кучи, которая правила бы всеми, поэтому мы утратили идею единой для всех политической или экономической структуры. Коммунизм не может принять форму, к примеру, один-коммунизм-правит-всеми, некоей официальной версии, навязанной государством. Но мы приобрели идею, что кучи могут быть общими, а значит, виды могут быть симбиотическими, а значит, способность солидаризироваться с другими видами – это часть бытия вида. А ввиду субцендентного разрыва между кучей и ее членами экологическое действие должно быть коллективным, поэтому мы можем прекратить винить свои индивидуальные я и перестать читать друг другу проповеди.
Люди без человечества
Таким образом, вполне возможно говорить о видах, не прибегая к универсалистскому языку, который устраняет, например, очевидное неравномерное распределение ответственности за глобальное потепление [115]. Нам не нужно находиться на уровне конкретных человеческих групп, популяций или культур. Мы можем говорить о себе в большем пространственно-временном масштабе, не ставя под угрозу нашу политику. Левым лучше бы говорить о Роде человеческом, потому что, если мы этого не сделаем, мы уступим этот уровень обсуждения компании ВР и Кремниевой долине.
Субцендентность – это сводная сестра трансцендентности, которая связана с разрывами между вещами и тем, как они являются, с разрывами, на которые нельзя указать в онтическом пространстве-времени. В то время как имманентность, этот необычайно популярный способ говорить в экологическом ключе, устраняет такие разрывы. Но если нет никакой разницы между белым медведем и явлением белого медведя, то, когда белые медведи вымрут, проблемы не будет. На самом деле вымирания в реальности не происходит. В то время как в мире субцендентности вымирание происходит и я могу его помыслить, но я не могу ни познать его, ни увидеть, ни прикоснуться к нему. Эволюция, биосфера, глобальное потепление – все это гиперобъекты. Они происходят, и я могу их помыслить или просчитать, но все же не могу непосредственно их увидеть. Эволюция и биосфера кое-что говорят нам о белых медведях. Они тоже субцендентны.
Симбиотическое сообщество – мы все симбиотические сообщества – прекрасный пример субцедентного целого. (На самом деле по этой причине было бы лучше назвать его «симбиотическим коллективом».) Я меньше чем индивид как человек, на каждом кусочке которого написано «Это человеческое существо». Я человек, поскольку у меня есть бактерии и протезы, типа коров и ископаемого топлива. Ничто не сравнится с брайтонским леденцом, трубочкой со вкусом мяты, обычно белой внутри и розовой снаружи, с розовой надписью вроде «Подарок из Брайтона» по всей длине трубочки, так что сколько бы вы ее ни сосали, надпись не исчезает. Но вещи не таковы. Существовать – значит субцендировать свои части. Дело не в том, что я не существую, что мои части реальнее меня самого. Дело в том, что я едва существую. Точно так же человеческий род едва существует. Таким образом, мы можем познавать самих себя, потому что мы не преподносим себя в корне отличными, для чего потребовалось бы еще одно в корне отличное существо, с которым мы могли бы сравнивать себя [116].
Одна из вещей, которые разрушают наш человеческий мир, – это… сам человеческий род.
Теперь мы можем осмыслить, что миф об Адаме Кадмоне и гоббсовском Левиафане воображает в эксплозивно-холистическом ключе: тело, состоящее из многих тел. Поддержка Гоббсом монархии проистекает из эксплозивного холизма, с помощью которого мыслится целое. Но теперь мы можем мыслить тело человеческого рода имплозивно. Коллектив, а не сообщество – это едва субцендентное целое. Теперь мы можем мыслить человеческий род за пределами сентиментального редукционизма к эксплозивному целому: «Мы все в одной лодке», «Мы – это мир» [117]. Обращения к универсальной человечности, лежащей в основе явлений, политически опасны [118]. Коллективные силы человеческого рода были вытеснены в такие понятия, как бог, по утверждению Фейербаха, но также в такие понятия, как «человек» и «человечество». Эксплозивное понятие человека – это форма отчуждения.
Расист или спесишист – это тот, кто считает, что можно указать на виды в онтическом пространстве-времени. Субцендентное человечество, напротив, содержит бесконечный разрыв между собой и маленьким мной. Вид призрачен, и человек – это походящий пример этой призрачности. Коммунизм является призраком не только потому, что он пугает капиталистов, но и потому, что он включает в себя призрачные существа, которые совпадают и не совпадают с собой. Он включает в себя призраков, позволяя их призрачности проявиться в полной мере.
Долой природу, долой искусственность
Подобный способ рассуждения о виде позволяет нам