Давайте подведем краткий и несколько схематичный итог тому, что я хочу сказать. Марксова неальтюссерианская, до «Капитала», теория отчуждения идеологии верна, но по неверным причинам. И это потому, что действительно есть что-то, что ускользает из лап идеологии, а не потому, что за явлениями существует подлинная безликая непрерывная субстанциальная Природа – аристотелевская эссенциалистская версия, которую клевые ребята по праву считают подозрительной, – а из-за изъятия объекта ООО. А это, в свою очередь, означает, что вещь, которая отличается от своего явления, – не просто человеческое существо, но и кирпич, и кукла Джима Хенсона, голос Фрэнка Оза, золотая рыбка и черный «Ауди». Более того, теория Альтюссера – пост-«эпистемологический разрыв» Маркса времен «Капитала», считающего, что эта идеология всепроникающа, что вне ее ничего нет, и так далее – неверна по верным причинам. Еще раз: старая добрая теория отчуждения верна по неверным причинам, а теория клевых ребят неверна по верным причинам. Последнее имеет место, потому что вы в самом деле не можете получить доступ за пределами вашего режима доступа по определению; тем не менее это не значит, что режимы доступа и данные – это все, что есть. ООО способна разрешить длящиеся десятилетиями, очень специальные споры внутри марксистской теории. Рассмотрим теперь это более подробно.
Содержание неальтюссерианской позиции верно, но не по тем причинам, которые она приводит, тогда как формат альтюссерианской позиции неверен, но по верным причинам! Люди стали отчуждены от человеческого рода, имплозивного целого, которое составляет часть также субцендентного симбиотического реального. Но то, как эксплозивный холизм говорит о том, что человеческое существо является субстанцией, лежащей в основе экономических отношений, само по себе форма отчуждения.
Раскол между альтюссерианской и неальтюссерианской позицией отображает агрологистический онтологический раскол между явлением и бытием. Например, мы можем утверждать, что отчуждение означает, что есть некая изначальная сущность, которая лишена своего полного выражения в капитализме. Есть некая постоянно присутствующая субстанция, которая раздробляется, застывает, сегментируется, сбивается с пути, переформатируется. За явлениями – а для марксизма это значит за (человеческими) экономическими отношениями – все та же песня. Это так описывают взгляды раннего Маркса. Один из аргументов в пользу этого заключается в следующем: если за явлениями ничего нет, то почему при капитализме мы ощущаем такие страдания? [119]
Такой аргумент вызывает немедленное возражение: то, что мы можем ощущать, накладывается поверх чего-то структурного. Неважно, можем ли мы ощущать свою отчужденность или нет: мы просто отчуждены, а ощущение отчужденности – это не то же самое, что отчуждение. Таким образом, вариант неальтюссерианской позиции заключается в том, что люди лишены возможности полностью использовать свои производительные силы; в рамках капитализма доступен только ограниченный диапазон режимов удовольствия, какими бы разнообразными они ни казались. Это ближе к тому, что Маркс подразумевает под родовым существом, которое имеет отношение к производству или творчеству. Производство необязательно связано с обработкой листового металла на заводе. Производство – это удовольствие от поедания свежего сочного персика:
люди никоим образом не начинают с того, что «стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира». Как и всякое животное, они начинают с того, чтобы есть, пить и так далее, то есть не «стоять» в каком-нибудь отношении, а вести себя активно, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства.) [120]
Обратите внимание, что Маркс использует слова «вести себя», слова, которые мы ассоциируем с пчелами, исполняющими алгоритмы, а не с людьми, с «действующими».
Еще есть альтюссерианский взгляд на эпистемологический разрыв между ранним и поздним Марксом. Маркс времен «Капитала» и далее не озабочен некоей изначальной сущностью: ее нет. (В последнем случае) все производится (человеческими) экономическими отношениями. Сама идея о том, что есть какая-то изначальная сущность, которую предали, – это именно та идеологическая форма, которую в капитализме принимает отчуждение. Идея, что я могу свободно выбирать то, во что верю, как я могу свободно выбирать шампунь в супермаркете, и есть идеология. Сущность – это побочный эффект или побочный продукт оформления реальности определенным режимом (человеческих) экономических отношений.
И экстремальные корреляционистские, и безликие эссенциалистские аргументы представляют собой две части кантианской головоломки: вещь в себе и то, как эта вещь является. Для безликого эссенциалиста проблема связана с поверхностностью явлений, что есть основополагающая сущность, которая не подвержена влиянию капитала и поэтому отчуждена настолько, что не может найти выражения. Мы – наемные рабы, которые после освобождения станут целиком самими собой, перестав быть рабами. Мы будем деобъективированы. Освобождение избавляет от ложных явлений.
Для эссенциалистов-корреляционистов картина совершенно иная. (Человеческие) экономические отношения – это то, что присутствует постоянно. Идея, что есть разница между реальными нами и превращенными в товар нами, – это иллюзия. Освобождение означает крушение этой иллюзии. Таким образом, остается свобода устанавливать такую реальность, какую мы захотим. Освобождение избавляет от ложной реальности.
Признание человеческого рода предлагает другое решение. Мы не полностью опутаны идеологией не потому, что есть основополагающая природа, которая постоянно присутствует, а из-за изъятия объекта – потому что мы призрачные существа. И все же, в свою очередь, это значит, что интерпелляция – глубинная черта того, как обстоят дела. Мы не способны выходить за пределы наших режимов доступа. Мы упакованы в них, поэтому мы все антропоморфизируем. Но это не значит, что внешнего совсем не существует или что мы навсегда застряли в антропоцентризме.
Существует большая разница между утверждением, что мы антропоморфизируем и что мы антропоцентричны. Сам Маркс утверждает, что мы не можем не антропоморфизировать. В этом суть родового существа. Вещи становятся для нас реальностью, когда мы помещаем их в экономические отношения. Но это не тюрьма без окон, потому что, когда я антропоморфизирую гроздь винограда, виноград виноградо-морфизирует мои пальцы и рот, заставляя меня обращаться с ними именно так. Любой, кто принимал наркотики, скажет вам, что есть более или менее «правильный» способ управляться с ними – наркоморфичный. Все занимаются «-морфизацией».
Давайте вернемся к вопросу о пчелах и архитекторах, а также о трудностях строгого различения между алгоритмами и людьми. Эта трудность порождает