Динозавры Адорно
Проза Адорно плавит вещи, вроде пластиковых динозавров. Но они стояли у него на столе в Колумбийском университете. Его жена называла его Теодонт, мэшап «Теодора» и клыка динозавра (суффикс «-донт»).
Пластиковые динозавры – нелю́ди, и к тому же китчевые нелю́ди: китч, несмотря на то что Адорно говорил о нем, что китч был фашистским. Игрушечные нелю́ди, таким образом, как ни парадоксально, гармонируют с его позицией, что истинный прогресс выглядит как регресс [140]. Как кто-то может придерживаться обоих взглядов одновременно? Этот неофициальный, милый, любящий динозавров Адорно, кажется, расходится, бедняга, с официальным Адорно, героизирующим Шёнберга. Странным образом, это в самом деле мысленная встреча с не-тождеством, которая, как я упоминал ранее, состоит в том, как Адорно описывает диалектику. Буквально: эмпирический, феноменологический Адорно – это милый маленький Теодонт с пластиковыми динозаврами – и призрачное гегелевское царство мысли, в котором он обитает, сталкивается с ним… и презрительно отвергает как фашистское или товарно-фетишистское.
Кроме того, что он никогда не упоминал динозавров, Адорно не слишком любил спиритуализм и, подобно Энгельсу («Естествознание в мире духов»), считал, что должен обличать его [141]. В своем эссе 1940-х годов против оккультизма он не миндальничает:
Оккультист делает окончательный вывод из фетишистского характера товаров: угрожающе объективированный труд в виде дьявольски ухмыляющихся объектов атакует его со всех сторон. То, что было забыто в мире, окаменевшем в продуктах производства, тот факт, что он был создан людьми, отсечен и ошибочно воспринимается как вещь в себе, добавленная к вещам в себе объектов и эквивалентная им. Поскольку объекты застыли в холодном свете разума, утратили свою иллюзорную одухотворенность, социальное качество, которое их теперь одухотворяет, получило независимое существование, как естественное, так и сверхъестественное, вещь среди вещей [142].
Выглядит так, словно его одухотворяет именно тот тип призрачного существа, на которое он сердится и которого боится, – чем еще оно может быть, если не гегельянским Духом, образ которого Адорно отчаянно пытается изгнать, оставаясь при этом внутри него? Его слова о столкновении с не-тождеством проистекают из его самой глубокой борьбы с Гегелем.
То, что описывает Адорно, вовсе не товарный фетишизм. Товарный фетишизм – это не какой-то вид когнитивного состояния (вера, отношение, чувство, мысль). Вот что фетишизм: тот факт, что он не дополнительная опция. Товарный фетишизм – это «агентность объекта», то есть он не имеет ничего общего с вещами, которые мы называем людьми, даже если некоторые марксисты, похоже, думают, что забота о холодильниках и мячах для гольфа означает, что вы поганый капиталистический товарный фетишист. Товарный фетишизм – это то, как сам товар вычисляет стоимость, похищая абстрактное прибавочное рабочее время. Товарный фетишизм не зависит от незнания трудовой теории стоимости; трудовая теория стоимости сама является составляющей капиталистической теории стоимости. Было бы поистине волшебно, если бы исцелить мир от капитализма можно было бы, просто вспомнив трудовую теорию стоимости. Это звучит как гегельянский нью-эйдж: «Если мы все об этом подумаем очень-очень сильно, может быть, дождь прекратится», как выразился MC на Вудстоке. И дьявольски ухмыляющиеся объекты – конечно, у них не соблазнительные улыбки, – похоже, появились из какого-то гегельянского карикатурного описания «доисторической» Африки. Все и так помнят, что продукты производства сделаны людьми.
И даже если бы они забыли об этом, такое забвение не имело бы отношения к товарному фетишизму, который происходит в нечеловеческом царстве, вне человеческой «субъективности», несмотря на наши мысли, чувства и намерения. В этом заключается истинный источник паники Адорно против идеи паники, которая «отменяет достижения Просвещения и создает после смерти бога „вторую мифологию“» [143].
Именно эта магическая сила прибавочного рабочего времени, «курица, которая несет золотые яйца» («Капитал», т. 1), приводит к трансмутации Д в Д́ в знаменитой формуле Маркса капитализма Д – Т – Д́ [144]. Прибавочное рабочее время – призрак. В параграфе о товарном фетише Маркс говорит, что царство капитализма более, а не менее сверхъестественно, чем царство телекинетически движущихся столов. Товарный фетишизм – не ложное убеждение. Это искаженная реальность. Более того, его как раз не заботят товары как вещи, объекты или то, что у вас есть. Товарный фетишизм не заботит, является ли рассматриваемая вещь мячом для гольфа или ядерной боеголовкой. Забота о вещах, которые не являются человеческими, не делает вас товарным фетишистом; не заботиться о них – вот что такое товарный фетишизм. Мяч для гольфа и ядерная боеголовка становятся вычислителями стоимости, одинаково пустыми экранами на виртуальной бирже.
Чем же был одержим необычайно умный Адорно, чтобы забыть обо всем этом? Что завладело им? Адорно словно одержим стилем, отчетливо гегелевским по тону. Он явно не справляется. Призрак Духа жутковато витает за спиной феноменального Адорно, Теодонта с его пластиковыми динозаврами. Тот факт, что Адорно спотыкается о самую базовую марксистскую теорию именно в этом месте, необычайно показателен. Теодонт был бы лучшим марксистом!
Но это означало бы, что левым необходимо принять идею, что желание революционизировать общество – это желание комфорта. Как говорит сам философ, образ мира, “rien faire comme une bête”, просто витающего и глядящего в небо, – это мощный образ утопии [145]. «Не делать ничего, подобно дикому животному»; это ничегонеделание как раз и есть родовое существо, животное качество человечества, которое просачивается повсюду, подобно шелку, появляющемуся из шелковичного червя, Марксов образ (если помните) того, как Мильтон писал свой шедевр. Ничего не делать: делание здесь – это антропоцентрическое действие после Отсечения, когда становишься все более неистовым. Пластиковые динозавры просто сидят там.
Лихорадочный децизионизм корреляционистской теории действия привел к особому акценту на влечении к смерти: «занятие места влечения к смерти», как говорит Лакан, маниакально-слепая махинация, в противоположность рассматриваемой нами здесь ориентации на удовольствие. Выживание – это все о чрезмерном влечении к смерти. В «Интерстелларе» доктор Манн без малейшей иронии говорит о профессоре Брэнде, который втайне никогда не верил в то, что люди смогут покинуть планету: «Он был готов уничтожить свою собственную человечность, чтобы спасти вид. Он принес невероятную жертву». Комфортный марксизм – это движение к другому полюсу смерти, абсолютному небытию, но не до конца: пребывание в этом трепещущем месте между двумя типами смерти, трепетанием, которое мы называем жизнью, и трепетанием, которое мы называем красотой, несомненно, сигнализирует о смерти, но без наступления самой смерти.
Стать кошмарным объектом – как проза Адорно оплакивает эту ужасную участь! Для гегельянца объекты на самом деле даже не существуют, так что такая участь даже хуже смерти, подобно участи быть