Но сфера «объекта» (нечеловеческого в его самом базовом обличье) – это как раз та область, в которой имеет место товарный фетишизм. И это именно то, что делает его более сверхъестественным, чем мысль, что столы могут танцевать под действием некой духовной силы. Капитализм – это иллюзия в квадрате, обманчиво преподносимая как освобождение от иллюзий, – так можно довольно точно пересказать значительную часть «Коммунистического манифеста». Это, в свою очередь, означает, что населенная призраками проза Адорно, одержимого гегельянским Духом, на одном уровне утверждает то, что полностью отрицает на другом!
Адорно был марксистом фрейдовского типа. Для Фрейда жуткое не имеет отношения к призрачному: это излияние современного субъекта на странность его физического основания в теле, особенно во влагалище, из которого он родился. Знание, сосуществующее с непризнанием. Перейти к призрачному опыту означает проскочить нервную дрожь жуткого. Но, как я уже говорил, этот тип жуткого имеет весьма ограниченный срок годности. Сколько усилий требуется, чтобы сохранить его! Возможно, в этом и заключается глубокая причина его бесконечного повторения – тот факт, что он кружит вокруг непризнаваемого «анимизма» или, как говорит Адорно, что примечательно, «анимализма» (курсив мой), который в конечном итоге даже при таком взгляде становится единственной настоящей альтернативой. Жуткое возникает, когда смотришь на него полуприкрытыми глазами. Греховным в признании призрачного является то, что оно усиливает этот шаткий, хрупкий эстетический опыт до тех пор, пока он не потеряет свое антропоцентрическое измерение.
И что это за опыт, если не чувство солидарности с нечеловеческими существами? И что, в свою очередь, это, если не признание симбиотического реального? Неподвижность, о которой говорит Адорно, глубже, чем радикально пассивный стасис Бартлби и его «я бы предпочел отказаться». В этом случае мы имеем этический эквивалент инертной, безликой субстанции без качеств. Но реальность не такая. Она сверкает. Бартлби – объект садизма, потому что он типизирует именно садистский идеальный объект, инертную безликую субстанцию, которая просто сопротивляется. Бартлби относится к этике, как бесцветные атомы (сгустки протяженности) к онтологии. В завершении повести «Писец Бартлби» рассказчик наконец восклицает: «О, Бартлби! О, человечество!» [146] Теперь мы можем ощутить резонанс этого термина «человечество»: Бартлби – это компонент бесцветной субстанции эксплозивно-холистической бесцветной субстанции.
Нам нужен не этический атомизм полного отказа, а квантовая теория, в которой действие и подверженность-действию, в отличие от теистических теорий действия, небинарны. Да, левинасовская интуиция, что с теорией действия что-то не так, верна. Но левинасовское решение представляет собой часть проблемы.
Действие не отличается от страсти. Действие состоит из маленьких квантованных точек страсти. Квант действия выглядит как пассивность благодаря его восприимчивости, а не инерции. Это не просто отрицание; это дрожащая, «живая» (скомпрометированное слово) вибрация, неупокойная призрачная жизнь, общая как для форм жизни, так и для форм не-жизни. И снова Адорно: «„Просто быть, без какого-либо дальнейшего определения и воплощения“… Ни одно из абстрактных понятий не приближается ближе к воплощенной утопии, чем понятие вечного мира» [147]. Его образ – это образ исчерпанного сознания, безучастно уставившегося, – такой жест можно найти в наставлении буддийской медитации, где медитирующему предписано не прилагать усилий, а просто позволять переживаниям происходить, не блокируя их. Вместо криогенного стасиса или влечения к смерти неорганического покоя буддафобный образ тотальной пассивности, неподвижность – это квант действия, родового существа: родового существа, ничего больше.
Взаимопомощь
Если солидарность – это шум, создаваемый симбиотическим реальным, можно представить, что взаимопомощь – это просто парафраз термина «симбиотический». Взаимопомощь – лозунг анархиста Петра Кропоткина. Нам нужно преследовать марксизм другим призраком: призраком анархизма. Анархизм отделился от социализма после I Интернационала, в 1872 году. Но что, если марксизм раскрывается только тогда, когда его преследует его призрачный ореол, анархизм?
Это особенно очевидно, когда речь заходит о том, чтобы мыслить отношения между людьми и нелюдьми́, потому что для этого нам нужно сначала помыслить отношения между нелюдьми́ и нелюдьми́. Нам необходимо деконструировать бинарную связку эгоизм-альтруизм, которая представляет собой жестокий артефакт агрологистического функционирования и его утилитарной подпрограммы. Альтруизм – это то, как с точки зрения утилитаризма можно делать что-то для других людей или чувствовать что-то по отношению к ним. Даже если мы преодолеем бинарность я/не-я и бинарность действие/поведение, мы столкнемся с вопросом, из чего же состоит сродность и что мы можем сделать, чтобы распространить его.
Само слово «альтруизм» представляет собой ловушку, близкую к предрассудкам Шопенгауэра относительно буддизма: как можно желать избавиться от своего желания? Когда речь заходит об альтруизме, как можете вы, эго, позволить себе быть не-эгоистичным?
Возьмем князя Кропоткина, географа из Санкт-Петербурга.
Становится все менее возможным утверждать, что по крайней мере млекопитающие и даже птицы не испытывают эмоций. Шимпанзе и бонобо спасают своих тонущих детенышей, хотя сами не умеют плавать. Крысы вытаскивают других крыс из клеток и дают им пищу (эмпатия и сострадание, а также акт «альтруизма») [148]. Подобные явления – это, конечно, не альтруизм, а самоотречение ради группы – но разве это не служит еще одним примером эксплозивного холизма? Он гораздо больше похож на то, что Кропоткин называет «взаимопомощью». В работе Кропоткина слишком много примеров, чтобы можно было перечислить их все, и такой подход в том числе становится все более распространенным в современных исследованиях в области этологии и экологии. Первое приложение Кропоткина – о пчелах, второе – о муравьях. Он рассуждает о том, как жуки и муравьи хоронят своих мертвецов. Он говорит о муравьях, которые заботятся друг о друге: они «не ссорятся» из-за того, кому класть яйца в труп животного.
Однако для наших целей нам нужно будет модифицировать его. Кропоткин обращается к «великой цепи бытия» – ненужному телеологическому понятию, которое не имеет ничего общего с теорией эволюции как таковой [149]. Кропоткин считает, что одни животные «выше» других, что они «благороднее», потому что «сложнее». В этом нет ничего особенно дарвиновского. Необходимо сохранить случайность и неиерархичность дарвиновской теории, без бага, выдумки «выживания наиболее приспособленных», которую его заставили вставить нервные социал-дарвинисты, – идеи, которые лежат в основе того, что мы сейчас называем