Однако то, что Кропоткин помогает нам продумать, – это проблемы, связанные с альтруизмом, антропоморфизмом и антропоцентризмом, потому что последние два нуждаются в прояснении, позволяющем нам переписать «альтруизм» таким образом, чтобы он стал означать что-то, что действительно могло бы работать.
Вот как Кропоткин берется за эту задачу. Он начинает с демонстрации того, что конкретные акты доброты затемнены полумраком, который читатели этой книги должны к настоящему моменту распознать как нашего старого доброго друга, призрака:
Я вовсе не руковожусь любовью к хозяину данного дома, – которого я часто совершенно не знаю, – когда, увидав его дом в огне, я схватываю ведро с водой и бегу к его дому, хотя бы нисколько не боялся за свой: мною руководит более широкое, хотя и более неопределенное чувство, вернее инстинкт, общечеловеческой солидарности, то есть круговой поруки между всеми людьми, и общежительности. То же самое наблюдается и среди животных. Не любовь и даже не симпатия (понимаемые в истинном значении этих слов) побуждают стадо жвачных или лошадей образовать круг с целью защиты от нападения волков [151].
Кропоткин блестяще снимает бремя с индивидуальной формы жизни, делая возможным осмысление видов как групп и коллективов. Нам не нужно искать «любовь» или «даже симпатию». Мы ищем что-то гораздо более простое: солидарность. Смешение человеческого с нечеловеческим здесь очень важно, как и использование христианского дискурса «возлюби ближнего своего». Нечеловеческие существа мыслятся как соседи, а это гораздо более сильное понятие, чем представление о них как о «видах-компаньонах» или как о существах, за которыми мы присматриваем [152]. Кропоткин, на самом деле, заходит еще дальше и говорит, что наша собственная человеческая склонность к солидарности унаследована от нелюде́й.
Я попытался также указать вкратце на громадную важность, которую привычки взаимной поддержки, унаследованные человечеством за чрезвычайно долгий период его развития, играют даже теперь, в нашем современном обществе, хотя о нем думают и говорят, что оно покоится на принципе «Каждый для себя и государство для всех», – принцип, которому человеческие общества никогда не следовали вполне и который никогда не будет приведен в осуществление.
Кропоткин начинает описывать пчелиные рои как поведение солидарности. Реакция в соцсетях на произошедшее со львом Сесилом прекрасно может быть описана как роевое поведение. Кропоткин описывает судьбу тех чаек, которые отказываются от солидарности; грабителей гнезд держат под контролем [153]. Действительно ли этот разговор об эмоциях и солидарности предполагает антропоморфизацию? Если считать, что да, то дальше, кажется, и говорить не о чем. Независимо от того, является ли эта тактика антропоморфной, настоящий враг – не антропоморфизм, а антропоцентризм, совершенно другой зверь, который может проявиться либо через гуманизацию нелюде́й, либо даже через их полную дегуманизацию.
Палеолитические люди отличаются от современных лишь более низкой степенью сознания косвенных последствий своих действий. Итак, учитывая все это любвеобилие, почему люди вообще склонны разрушать взаимную помощь? Профсоюзы восстанавливаются, даже когда их подавляют. Насилие неолиберализма с необходимостью делает очевидным, что взаимопомощь присуща человечеству. Кропоткин не сентиментализирует рабочих, когда пишет: «Для каждого, кто имеет хотя бы малейшее представление о жизни рабочих классов, само собой очевидно, что, если бы в их среде не практиковалась в широких размерах взаимная помощь, они ни за что не могли бы справиться с теми затруднениями, которыми так богата их жизнь» [154]. Это значит, что сотрудничество представляет собой нулевую степень, самый дешевый способ сосуществования, нечто, на что вы полагаетесь, когда все остальное терпит неудачу. Взаимопомощь не телеологична. Симбиоз нельзя понимать телеологически.
Советский марксизм не отвергал симбиоз: двумя выдающимися мыслителями в этом отношении были Константин Мережковский и Андрей Фаминцын [155]. Советы пошли настолько далеко, что предположили эндосимбиоз. Но это породило проблему лысенковщины, которая равнозначна неверию в теорию эволюции. Это артефакт антропоцентрического, гегелевского бага в марксизме. Вскоре после Дарвина Энгельс представил свое якобы более «диалектическое» описание эволюции, вставив обратно телеологию, которую Дарвин так тщательно вычищал, за что Маркс очень восхищался Дарвином [156]. В книге «Диалектика природы» Энгельс приводит пространный аргумент в пользу труда как движущей силы человеческой эволюции, начиная с некоторых интересных мыслей о двигательных возможностях рук. Но в конце концов он впадает в телеологическую версию родового существа: «животное пользуется только внешней природой и производит в ней изменения просто в силу своего присутствия; человек же своими изменениями заставляет ее служить своим целям, господствует над ней. И это последнее – важное отличие человека от остальных животных» [157].
Кропоткин, с другой стороны, сводит (в хорошем смысле) понятие труда к понятию игры, и это более перспективно, если мы не хотим принимать телеологию. Даже зайцы, судя по всему, играют в игры [158]. Кропоткин считает, что игра глубже, чем воспитание. Солидарность – это условие возможности игры. Поскольку сущности структурно неполны, им нужна солидарность, чтобы развиваться. Если игра – более глубокая категория, чем овеществленные понятия работы или труда, тогда что она говорит о нашем действии? Каково политическое действие, принимающее во внимание человечество? Коммунизм, который допускает нечеловеческие существа, требует полной переработки теории действия в деантропоцентрическом ключе. Как это будет выглядеть?
Раскачка: новая теория действия
Теория политического действия, как правило, глубоко антропоцентрична. Это зависит от текущего понятия события. Существует два основных типа понятия события: тип нарушения континуальности и тип континуальности. Последний – это юный отпрыск Уайтхеда на философском районе. Первый – теория события в стиле Бадью, или, по сути, делезианская теория машин желания, или структуралистская теория языка.
Проблема в том, что нет такой вещи, как континуальность! Вместо этого есть реально существующие формы жизни.
В теории действия, на полюсе события, действие метафизически конструировано как нарушаемое неким привилегированным Решателем. Дискурс события – это смещение сверхъестественных способностей человека в квазибожественную сферу, где богоподобный человек (но кто назначил его на эту роль?) решает, что и когда происходит и как оно будет выглядеть. Теория события погрязла в мизантропоцентрической апокалиптичности. Революции и Большие взрывы фетишизируются как теистические чудеса, нечто возникающее из ничего, а в случае революции – это та же самая старая патриархальная история о некоем трансцендентальном диктаторском Решателе, который постановляет, как все должно быть устроено, нарушая континуальность. Да будет свет. Если дополнить используемые для объяснения Большого взрыва уравнения, основанные на общей теории