Вольфганг едва признает мое присутствие с тех пор, как мы наткнулись на ту подпольную постановку. Это действует на нервы, особенно во время совещаний с остальными членами нашего совета. Его помощница Диззи выступала посредником между нами, и я уже готова перерезать ей глотку, только чтобы урвать хоть какую-то реакцию у Вольфганга.
В остальном, нам так и не удалось выяснить, как произошла утечка информации. Становится очевидно, что среди нас завелась крыса. Мы не сказали этого вслух, но я уверена, и Вольфганг, тоже, что эти казни напугают того, кто стоит за этой выходкой, и заставят его вернуться в тень.
А если нет?
Придется самой его отыскать и прикончить.
Сегодня днем солнце светит невыносимо ярко. Дождь не шел уже два дня, словно боги наконец-то вновь смилостивились над нами, смертными. В нескольких ярдах от ступеней, ведущих к горе Правития, возвышается помост, похожий на тот, что сооружали для Пира Дураков. Перед ним на коленях выстроилась труппа актеров, с руками, связанными за спиной.
Все шестеро рыдают, вымаливая прощение, что, кажется, лишь еще больше распаляет толпу, в то время как родственники осужденных истерично вопят с первых рядов, умоляя их пощадить.
Прекрасное зрелище.
Из правящей шестерки все пришли выразить поддержку, кроме Белладонны. Она не любит массовые мероприятия, особенно когда на них присутствует Александр.
Я поступила бы так же, если б мне не пришлось председательствовать на казни вместе с Вольфгангом, демонстрируя единство. Я прячусь за крупными черными очками, стоя с Джемини с левой стороны сцены. Вечный любитель театральности, он явился в черном цилиндрической шляпе, с короткой траурной фатой, прикрывающей половину лица, и шелковым шарфом, небрежно повязанным на шее.
Он взбудоражен не меньше, чем толпа перед нами.
Константина, стоящая с Александром справа от платформы, сумела переплюнуть Джемини, будто явившись прямо из конца XVIII века. Ее светлые волосы завиты высоко надо лбом, розовые перья и банты украшают пышную прическу, а платье — настоящее облако тафты, расшитое жемчугом и кружевами.
Вольфганг в бархатном пиджаке цвета кровавой запекшейся раны с атласными лацканами горделиво стоит посреди сцены. Он похаживает за спинами шестерых коленопреклоненных с самодовольной улыбкой, застывшей на губах. Как правило, публичные казни — это прерогатива Константины, а не моя. Мой бог более изощрённый, чем её. Смерть не ищет возмездия, только разрушение.
Но Вольфганг попросил меня быть ответственной за смерть как минимум одного.
Смерть витает повсюду вокруг, я практически вижу цепи, сковывающие их души. Но в такой огромной толпе шестеро на сцене — не единственные смерти, что я ощущаю. Есть еще одна душа, которую мой бог заберет сегодня, и она затерянная где-то в гуще тел.
Для этих казней нет предписанного метода. Вольфганг может убивать как ему угодно, и любопытство щекочет основание моей шеи, когда он подходит к столу с арсеналом оружия. Интересно, что же он выберет.
Во мне рокочет глубокая, смутная волна предвкушения; я никогда раньше не видела, как Вольфганг убивает. Воздух сгущается, словно весь город затаил дыхание в ожидании его решения.
Мы все вытягиваем шеи, пока его пальцы медленно смыкаются вокруг деревянной рукояти, и он наконец вздымает в воздух топор. Толпа взрывается ликующими криками предвкушая кровопролитие — истинную жизненную силу Правитии.
Щелкнув пальцами перед стражами по краям платформы, Вольфганг приказывает им подвести к плахе того, кто осмелился изображать его в пьесе, и пригнуть его шею к дереву. Рыдания не прекращаются, но никто из важных персон не обращает на это внимания.
Особенно Вольфганг, который снимает пиджак и закатывает рукава черной рубашки. Он неспешно размахивает топором в воздухе, становясь перпендикулярно к будущему трупу. Поднимает свободную руку, взгляд его обращен к толпе, и гул стихает, переходя в приглушенный шепот.
Теперь ожидание уже колет мне кожу на руках, сердцебиение учащается, пока я наблюдаю, как Вольфганг аккуратно прикладывает острое лезвие к шее мужчины. Он расправляет плечи, кладет обе руки на топорище. Медленно вдыхает. Затем еще раз. Наконец, он замахивается и опускает топор с силой, его широкие плечи напрягаются под тканью рубашки, мышцы предплечий выпирают от усилия. Хлюпающий хруст лезвия, рассекающего плоть и кость, сливается с безумным ревом толпы.
Но казнь еще не завершена — лишь половина шеи перерублена. От удара кровь брызжет вверх, на лицо Вольфганга, и это зрелище пробуждает жар глубоко в животе. Я в предвкушении облизываю губы, медленно снимая солнечные очки, — мне нужно видеть его как можно яснее. Я будто вхожу в гипноз от его вида.
Он стремительно замахивается снова. Второй удар обрывает последние сухожилия, удерживающие голову на теле, успешно обезглавливая актера, изображавшего Вольфганга.
Потому что на этом жалком свете есть место только для одного Вольфганга.
Голова падает, беспорядочно катясь в нашу сторону сцены, и толпа ревет еще громче. Передав топор одному из стражников, Вольфганг подходит к голове и поднимает ее за волосы. Вздымая ее к плечу, он широко ухмыляется, брызги крови стекают с его лица, пока толпа голосит, приветствуя своего правителя. Я не обращаю внимания на укол зависти в сердце при виде того, как непринуждённо он наслаждается одобрением толпы.
Продолжая держать голову поднятой, он поворачивается к ней. Его потемневший взгляд на мгновение ловит мой, прежде чем его губы касаются щеки трупа в целомудренном поцелуе.
Из моих губ вырывается короткий, сдавленный вздох, сердце замирает в груди, пока я в упоении наблюдаю, как он мягко прижимает губы к отсеченной голове, не отрывая от меня взгляда.
Это длится всего несколько секунд. Не успеваю я опомниться, как Вольфганг уже швыряет голову на землю и сходит со сцены по направлению к Александру и Константине.
Резко оторвав взгляд от Вольфганга, я поворачиваюсь к Джемини, который смотрит на меня с пляшущим в глазах озорством.
— Что это было… — начинает он, но я обрываю его.
— Дай мне свой шарф, — рявкаю я, практически срывая его с шеи парня.
Хихикая, он отмахивается от меня, но все же отдает его.
— Не смей идти за мной, — приказываю я, прежде чем срываюсь со сцены.
Надев очки обратно, я обматываю шарф вокруг головы, кое-как скрывая свою личность, и растворяюсь в толпе, надеясь, что ее неистовая энергия и всеобщее внимание, прикованное к сцене, позволят мне остаться незамеченной.
Чувства мои спутаны, но обострены, и дыхание никак не успокаивается. Я отказываюсь признавать настойчивую пульсацию в клиторе, пока в голове снова и снова вспыхивает жар взгляда Вольфганга. Обычно я избегаю толп, но сейчас