Слова продолжают вырываться без моего желания.
— Я не это имела в виду.
— Что же тогда? — спрашивает он, склоняя голову.
Я прикусываю губу, не понимая, зачем мне это рассказывать.
— Тот день, когда ты пришел смотреть, как я сжигаю тело. Когда спрашивал о фотографиях.
Улыбка Вольфганга расплывается шире, будто он вспоминает сходные чувства, связанные с тем днем.
— Неужели, Кревкёр?
— Пока все не испортилось, — отвечаю я с легким смешком, имея в виду труппу актеров и реконструкцию Лотереи.
Он качает головой, его тихий смешок звучит почти задумчиво. Он сжимает мою ладонь. Его взгляд поднимается, становясь серьезным.
— Наблюдать за тобой… — начинает он, и его голос опускается на октаву ниже. — Не думаю, что «понравилось» — то слово, которым я бы описал свои чувства в тот день.
Аккуратно сдвинув голову Пломбир со своих колен, я отправляю ее в изножье кровати. Она подчиняется, укладываясь рядом с Эклером.
Я пододвигаюсь ближе к Вольфгангу. Его свободная рука обвивает мое бедро, притягивая еще ближе.
— Что же тогда? — спрашиваю я, проводя длинным ногтем по его животу. — Какое слово ты бы использовал?
Его рука медленно поднимается к моему лицу: пальцы погружаются в волосы, а большой палец ласково проводит по щеке. В уголках его губ зарождается улыбка, а в глазах мерцает едва уловимая гордость.
— Завораживающе.
Эти слова обволакивают, словно тёплый мёд, — проникают вглубь, зажигая в груди тихое пламя.
Слова рвутся наружу, и я больше не пытаюсь их удержать.
— В тот день у меня был день рождения.
На лице Вольфганга вспыхивает искреннее удивление:
— Неужели?
Я молча киваю.
Его улыбка теплеет ещё сильнее:
— И ты провела его со мной?
Я снова киваю, не произнося ни слова.
— Ну и ну, — говорит он с веселым оттенком. Он притягивает меня еще ближе, моя голова теперь покоится на его обнаженной груди, пока он откидывается на подушки. — Какая приятная мысль.
Я засыпаю в его объятиях, пока он гладит мои волосы, слыша мирный стук его сердца.
42
—
МЕРСИ
Свернувшись калачиком на кожаном диване в библиотеке, я пытаюсь уговорить себя взять книгу и почитать. Вместо этого я смотрю на витражное окно, а мои мысли как одна длинная извилистая тропа, ведущая в никуда.
Сегодня последний день Сезона Поклонения. День Джемини. Обычно я навещала его, пока он собирает секреты, будто пригоршни земли, у своих приверженцев. Не сегодня. Угроза над нами все еще нависает, и вот я здесь, собираю собственного рода секреты в виде бесчинствующих эмоций.
Последние три дня мы спали в одной постели. Две ночи Вольфганг приходил ко мне и устраивался рядом.
«Там, где мне и положено», — говорил он с привычной надменностью, приподняв подбородок.
Собаки его просто обожают.
Потому я и согласилась.
Странно, но привыкать к его присутствию оказалось легко. За всей нашей враждой словно скрывается какая-то необъяснимая лёгкость. Кажется, она существовала между нами всегда, просто ждала, когда мы это заметим. Хотя вряд ли кто-то из нас мог такого ожидать.
— А вот и ты, — раздается голос Вольфганга, и я вздрагиваю.
Он обходит диван и останавливается передо мной. Его лицо сияет, он стоит широко расставив ноги, засунув руки в карманы. Сегодня его костюм черный, темный вельветовый жилет, под ним фактурная рубашка. В голове мелькает мимолетная мысль.
Интересно, он выбрал черный, чтобы сочетаться со мной?
Это глупо. Не хочу думать об этом.
— Что такое? — говорю я с игривой ноткой, ожидая, когда он объяснит, отчего выглядит таким смущенным.
— Ты должна пойти со мной, — отвечает он, протягивая руку.
— Зачем? — осторожно спрашиваю я, но все же беру за руку, его кожа теплая и маняща.
Он притягивает меня в объятия, на каблуках мы практически одного роста. Он быстро целует меня в нос.
— Это сюрприз.
— Я не люблю сюрпризы, — я сама себя не узнаю, когда за этим заявлением издаю смешок.
— Что ж, — начинает он, подмигивая и выводя меня за дверь, — это потому, что тебе еще никогда не устраивал сюрпризы Вольфганг Вэйнглори.
Я молча следую за ним, но не могу отделаться от мысли, что его слова правдивы в гораздо более глубоком смысле. Ничто в Вольфганге не оказалось таким, как я думала.
— Ты ведешь меня в купальню? — спрашиваю я. Вольфганг бросает на меня насмешливый взгляд. Мы идём по пустынному коридору — его ладонь в моей руке ощущается тёплой, надёжной тяжестью. Наши шаги гулко отдаются от каменных стен. — Разве это может быть сюрпризом?
Я пожимаю плечами, с трудом сдерживая робкую улыбку. Легкость, что витает между нами, сладка, как его парфюм, щекочущий обоняние. Та самая непринужденность, что набирала силу всю прошлую неделю, окутывая нас, словно успокаивающий плащ.
— Мы пришли, — говорит он с оживлением, останавливаясь у закрытой двери в нескольких шагах от входа в купальню.
— Сюрприз внутри? — спрашиваю я, скользя взглядом по лицу Вольфганга, будто надеясь найти ответ.
— Открой дверь, — настаивает он, и глаза его горят.
В горле сжимается комок. То ли от волнения, то ли от осознания, что это его подарок мне.
Я прикусываю внутреннюю сторону губы, обхватываю большую дверную ручку и робко толкаю дверь.
Сначала глаза не могут толком разобрать, на что я смотрю. Словно, переступив порог, я каким-то образом перенеслась обратно на свои земли.
— О, боги…
Я оглядываю комнату. Мои слова растворяются в невнятном лепете, пока я пытаюсь осмыслить увиденное.
Это почти точная копия моего крематория.
Каменный свод над нержавеющим оборудованием. Гладкие поверхности из черного обсидиана. Я замечаю маленькие элементы темно-красного и бархата, будто Вольфганг не смог удержаться и сделал в этой комнате что-то от себя.
— Теперь ты можешь оставаться рядом, — тихо говорит он возле меня. Его голос робок, словно он ждет, что я скажу, как ненавижу это.
— Так вот почему ты это все задумал? — спрашиваю я в благоговейном изумлении. Ну конечно же, как иначе? Он кивает, улыбаясь. — Когда? Как?
Ком в горле разрастается — сначала камень, потом валун, целая кирпичная стена, через которую почти невозможно пробиться. Я цепляюсь взглядом за Вольфганга, не позволяя себе отвести глаза.
— Но… — я с трудом сглатываю, пытаясь протиснуть слова сквозь эту преграду, — несколько недель назад мы готовы были перегрызть друг другу глотки.
Он опускает взгляд, засовывает руки в карманы. Осматривает комнату, словно ищет в ней опору, а потом снова смотрит на меня.
— Боги