— А мне кузен писал, — вспомнил Ханс, — он писарь при штабе, — так вот, писал: «Её слово — как приказ». Не на бумаге — в голове. Скажет «стой» — и стоишь. Скажет «забудь» — и забудешь.
— Пятого Круга повеление, — кивнул ветеран. — Это вам не лавочник из третьего, что искры пускает. Это — магистр.
— И всё равно, — пробормотал Фриц, — я б такую…
— Попробуешь — отвалится, — отрезал Мартен. — На льду. Или она тебя попробует. Видал я как парни на ледяных кольях корячатся… приятного мало.
Посмеялись, но быстро стихли.
— Ладно, — сказал Мартен, поднимаясь. — Хотите верьте, хотите нет, а одно знайте: если такие, как она, съезжаются — скоро кровь пойдёт. И не только чужая. На войне завсегда так…
Огонь треснул, искры взметнулись, и разговор перешёл на другое — на хлеб, на гулящих девок что в обозе за ними тащились, на то, куда кто деньги после войны потратит, если дело выгорит, а дело должно выгореть…
Лео слушал молча. Он не знал, куда пойдёт армия, — да и какая разница? Его дело — стоять в строю, держать щит, не сдохнуть. А куда маршировать — скажут те, кому положено.
Но одно он знал точно: скоро. Это висело в воздухе, как запах грозы перед бурей. Офицеры стали злее, капралы — придирчивее, интенданты — нервнее. Даже лошади в обозе — и те, казалось, чувствовали. Нетерпеливо ржали, переступали с ноги на ногу.
Приказ пришёл на рассвете. Капрал Вейс ворвался в палатку как демон из преисподней. Пинал, орал, сыпал проклятиями. Люди вскакивали, хватали снаряжение, путались в ремнях и застёжках. Лео был готов раньше других. Кольчуга, шлем, наручи, поножи — всё подогнано, всё на месте. Щит на руку, «крысодёр» на поясе. Он вышел из палатки первым и встал в строй.
Плац гудел. Не только четвёртая рота — вся бригада строилась одновременно. Тысячи людей, сотни щитов, лес пик над головами. Офицеры метались верхом, выкрикивая команды. Барабаны рокотали низко, тревожно.
Фон Розенберг появился верхом на гнедом жеребце. Рядом — знаменосец со штандартом роты: чёрный лев на жёлтом поле. Гауптман проехал вдоль строя, остановился посередине.
Тишина. Даже барабаны смолкли.
— Солдаты, — голос фон Розенберга был негромким, но слышно было каждое слово. — Приказ получен. Завтра на рассвете выступаем.
Он помолчал, обводя строй взглядом.
— Куда идём — узнаете на марше. Зачем идём — узнаете, когда придём. Ваше дело — идти, куда скажут. Стоять, где поставят. Держать строй, когда прикажут.
— Четвёртая рота не бежит. Четвёртая рота не сдаётся. Четвёртая рота побеждает — или умирает. — Он чуть повысил голос. — Это понятно?
— Так точно, герр гауптман! — рявкнули сотни глоток.
— Не слышу.
— ТАК ТОЧНО, ГЕРР ГАУПТМАН!
Фон Розенберг кивнул.
— Разойтись. Готовиться к маршу. Проверить снаряжение, пополнить фляги, получить сухой паёк на три дня. Кто не готов к рассвету — останется здесь. Навсегда.
Он развернул коня и уехал.
У остальных рот все было примерно так же — только третья продолжала стоять, тамошний ротный, гауптман Роше был редкой сволочью и докапывался до ребят по мелочам, не жалея взысканий, так что третья по всем прикидкам еще час другой будет стоять… а то и палок кому-то всыплют сразу на плацу.
У четвертой же строй распался, люди побрели к палаткам. Кто-то переговаривался, кто-то молчал. Лео шёл рядом с Мартеном.
— Ну вот и всё, — сказал тот негромко. — Началось. Ты как, Виконт?
— Нормально. — ответил Лео.
Ночь перед маршем Лео провёл без сна. Не спалось. Он лежал на тюфяке, глядя в темноту палатки. Вокруг храпели, ворочались, бормотали во сне. Никко скулил что-то, как щенок. Мартен спал бесшумно, как мёртвый. Братья Грубер храпели в унисон, будто сговорились.
Лео слушал эти звуки — звуки живых людей — и думал.
Завтра они выступят. Через неделю, может две — будут в бою. Кто-то из этих людей умрёт. Может, Никко со своим страхом. Может, Ханс с его красным носом. Может, он сам. А может — никто. Может, им повезёт. Может, они простоят всю кампанию в резерве и вернутся героями, не обнажив меча.
Он усмехнулся в темноте. Ага. Конечно. С его-то везением.
Он закрыл глаза и попытался уснуть.
Проснулся от барабанов — тупого, методичного боя, который вгонялся в кости, как гвозди. Ещё темно, но уже не совсем — серая предрассветная муть. Палатка гудела: ругань, скрип ремней, звон металла.
— Подъём, черви! — орал капрал Вейс снаружи. — Кто не будет через полчаса в строю — попробует палок!
Лео был одет за пять минут. Кольчуга, бригантина, шлем привязан к поясу — надевать рано, башка сварится. Щит на спину, «крысодёр» на пояс. Фляга полная — вчера наполнил брагой. Сухой паёк в сумке — хлеб, вяленое мясо, горсть ячменя.
Он вышел из палатки. Лагерь уже разбирали — костры гасили, палатки сворачивали, повозки грузили. Люди двигались быстро, но без лишней суеты. Привычная армейская рутина.
— Четвёртая рота! Строиться!
Лео встал в строй. Справа — Мартен, уже на месте, с лицом невозмутимым. Слева — Никко, бледноватый, но держится. За спиной — Грубер-старший, Грубер-младший, остальные из десятка. Все на месте.
— Равняйсь!
Строй выровнялся. Щиты на спине, копья к плечу.
Фон Розенберг объехал роту верхом. Взгляд скользнул по строю — быстро, цепко. Кивнул знаменосцу.
— Четвёртая рота. Вперёд марш.
Барабан ударил. Раз. Раз. Раз.
Строй двинулся. Первые два часа прошли спокойно. Дорога шла на север, широкая, накатанная. Темп — не быстрый, размеренный. Армия движется со скоростью самого медленного звена — обозов, тяжёлых повозок, артиллерийских платформ. Шагай и не торопись. Пехота идёт впереди, конница сбоку и сзади, обозы в середине.
Лео шёл легко. Это не тренировка, где капрал гонит до седьмого пота. Здесь идут, чтобы дойти, а не чтобы сломать. Снаряжение распределено правильно — кольчуга не давит, щит на спине привычен. Да, через несколько часов устанешь, но не загонишься.
Он обернулся раз — посмотреть.
Колонна тянулась за горизонт. Пехота, конница, обозы. Повозки, телеги, платформы