— Гений! — хлопает в ладоши будущая мамочка. — Пусть с детства знает, что от него ждут выдающихся достижений!
Все смеются. Кроме меня. Я свернула блин в трубочку и без остановки макаю его в варенье — уже вся извозюкалась. Чувствую себя не у дел. Я не часть этой счастливой семьи. Я им никто. Ни по крови, ни по духу. С каждым днем я все отчетливее ощущаю, как между нами разверзается бездна.
Настроение скачет, ладони потеют, а по спине пробегает холодная дрожь. Ненавижу переходный возраст! Гормоны шалят, черт бы их… Слизываю слишком сладкий джем с пальцев — раздражают липкие руки, — будто все вокруг цепляется ко мне.
— А вообще, — говорит Оксана, — с наследственностью Рождественских и их ДНК у нас довольно большие шансы на двойню!
Наследственность, ДНК, родство… Оксана обожает такие разговоры, а я реагирую остро: тема больная, ведь мое происхождение остается тайной.
— Ха! Вот тебе имена для близнецов: Дисциплина и Контроль! — злобно встреваю я. Вижу, как мальчики раскрывают рты, а девочки затаивают дыхание.
— Это же мои любимые слова, — Оксана старается выдавить улыбку и вернуть разговор в приятное русло.
Тишина. Даже блины уже не спасут. Полина дергает меня за рукав.
— Тай…
— Не надо, — вскакиваю из-за стола. — Я сыта по горло.
Хватаю куртку с вешалки, напяливаю ее на ходу, почти забываю про угги. Выхожу. Дверь с треском захлопывается за спиной.
На улице хрустит снег, дышать трудно. Слезы сами текут, я не стираю их. Облокачиваюсь на заснеженного желтого «Жука» и смотрю вокруг. Воздух пропах ванилью — масленичный чад сочится в колодезный двор изо всех форточек.
Слава выходит за мной почти сразу, в пуховике нараспашку и все еще с набитыми щеками.
— О, недалеко ты убежала, — радуется он и выдыхает. — Я боялся, что не догоню тебя с полным желудком!
— Пошел ты.
Он хохочет и тянется ко мне масляными руками, я отбиваюсь.
— Ты так и не сказала родным про папу?
Мотаю головой.
— Не хватило духу. Только трое в курсе: отец, я… и ты.
Слава подходит ближе. Я отворачиваюсь. Слезы так и текут по раскрасневшимся щекам.
— Шапку надень, — бубню на него. — И застегнись, совсем с головой не дружишь.
— Молния не сойдется. — Он потирает живот. — Забава — кулинарный преступник!
Я прыскаю сквозь слезы, прижимаю руки к лицу. Он продолжает мягко:
— Тай, думаю, пришло время. Ты должна поговорить с семьей и пригласить в гости папу. Выполнить то самое желание из списка: «Быть милой папиной дочкой».
— А ты этот список зазубрил, что ли? Будешь помыкать теперь мной? — ядовито шиплю. — Ох, ну за что я сорвалась на Оксану? Она же не в курсе… Они просто говорили про кровь, про генетику…
Он прижимает меня к себе.
— Расскажи им, не бойся. Это ничего не изменит. — Голос Славы такой вкрадчивый, мягкий. — Ты не просто часть этой семьи, ты — ее сердце. Они все тебя любят. Просто так, без условий и знаний о ДНК. А если услышат правду, полюбят еще больше. За смелость. За изюминку.
— Если это ничего не меняет, — вскидываю брови, — зачем тогда вообще рассказывать?
Он сжимает губы.
— Потому что тебе самой станет легче. Тайное обернется явью и камнем рухнет с плеч.
Я молчу. Таю в его объятиях, крепче сцепляю руки у него за спиной и зарываюсь носом под горячую куртку. Как же с тобой тепло, Слав.
В этот момент на крыльцо вываливаются все Рождественские и все гости нашего дома. Кто в тапках на босу ногу, кто в пледе. Забава с подносом — притащила свои капкейки, Мирон уплетает их за обе щеки. Федя достает из кармана варежки и надевает на Полинины озябшие руки. Я выкручиваюсь из Славкиных объятий, бегу обнимать Оксану и сыплю по пути извинениями.
— Ну что ты! — Она прижимает меня к груди в ответ. — Контроль Талантович Рождественский — беспроигрышный вариант!
— Так, — говорит Талант. — Вопрос номер один: что по мощности? Хоть сто двадцать лошадок у «букашки» есть?
— Сто пять! — гордо выпятив грудь, отвечает Федя.
— И это на объем один и два литра! С нашим расходом мы на одном баке пол-России проедем. И масла вообще не жрет, в отличие от твоего «БМВ», — вклинивается в разговор Слава, насмешливо поглядывая на внедорожник моего брата.
— Кстати, а бак-то сколько литров?
Федя моргает.
— Э-э-э… Пятьдесят пять.
— Но влезет и больше, если наливать медленно и не обращать внимания на отстрел пистолета, — спасает его Слава.
— Второе. Резина. Всесезонка?
— Зимняя, — опускает глаза Федя. — Не совсем новая…
— Третье. Подвеска?
— Ну, она… работает, — пожимает плечами Федя. — Если не подпрыгивать на лежачих полицейских.
— Хорошо. — Талант кивает. — А девчонки где поедут?
— Как где? — оживляется Федя. — Сзади, конечно!
— Да что ты говоришь! — хмыкает Талант. — Сзади будут инструменты, ваши концертные костюмы. И многие-многие другие вещи! А для девушек в этой машине места нет.
Наступает тишина. Мы смотрим на желтого «Жука»: маленького, гордого и, как выясняется, совершенно невместительного.
— Блин, — бормочет Слава и бьет себя по лбу. — Мы идиоты.
— Нет, вы — музыканты, — усмехается Талант. — Учитесь, студенты. — Талант хлопает Федю по спине и достает из своего внедорожника алюминиевую раму.
— Это что?
— Это верхний багажник, юные натуралисты. Заказал заранее. Тайна показала мне фото вашей машинки, и тут я понял, во что сестра влипла.
Федя и Слава переглядываются.
— Ты серьезно?
— Конечно. Ставим рейлинги, крепим багажник на крышу, и все влезет. Девчонок внутрь, гитары наверх.
Мы кидаемся помогать. Федя вытаскивает ключи, Слава надевает перчатки, Талант уже распаковывает крепеж, Мирон мерзнет в тапках на босу ногу.
На дворе весна, в воздухе витает дух приключений.
Глава 21
В приподнятом настроении, мурлыкая под нос новую мелодию, которую не терпится показать Славке, залетаю в актовый зал. Явилась раньше всех: хочу расставить декорации, разложить свежие распечатки сценариев и установить камеру. Если сегодня удастся провести чистовой прогон, я запишу это на видео — со стороны будет понятно, как мы будем смотреться на экранах телевизоров.
Тихо, как мышка, пробираюсь за кулисы. И вдруг замираю. Из-за черного занавеса доносится приглушенный голос. Вижу тонкую фигуру Марфы и крепкие плечи Шумки.
— Фотосессия уже завтра? — спрашивает Марфа. Ее голос сильно дрожит. — Я так хотела быть с тобой на этих снимках.
— Марф, я знаю. Мне тоже тяжело, — отвечает Слава и кладет руки ей на плечи. — Если бы я мог что-то изменить…
— А наши песни, Слав? Они же не просто так появились. В них все, что мы