Вот так описывает происходившее Луи Фигье:
Вся площадь Сен-Медарского кладбища и соседних улиц была занята массой девушек, женщин, больных всех возрастов, конвульсионирующих как бы вперегонки друг с другом. Здесь мужчины бьются об землю, как настоящие эпилептики, в то время как другие немного дальше глотают камешки, кусочки стекла и даже горящие угли; там женщины ходят на голове с той степенью странности или цинизма, которая вообще совместима с такого рода упражнениями. В другом месте женщины, растянувшись во весь рост, приглашают зрителей ударять их по животу и бывают довольны только тогда, когда 10 или 12 мужчин обрушиваются на них зараз всей своей тяжестью.
Люди корчатся, кривляются и двигаются на тысячу различных ладов. Есть, впрочем, и более заученные конвульсии, напоминающие пантомимы и позы, в которых изображаются какие-нибудь религиозные мистерии, особенно же часто сцены из страданий Спасителя [100].
Все это происходило не один день. Когда к беснующимся присоединились священнослужители во главе с аббатом Бешероном, король Людовик XV приказал закрыть кладбище. Но это привело только к распространению заразы по городу, и лишь массовые аресты конвульсирующих помогли справиться с эпидемией [101].
В эпоху Средневековья массовым явлением была одержимость бесами, и любое отклонение в поведении объясняли тем, что в человека вселился демон. Да и сами люди верили в возможность подобного. Вот что об этом писал еще Цезарий Гейстербахский:
Входит диавол в человека, наполняет его и вторгается в него, не иначе как совращая душу на злые похоти. Се разница между приходом Духа Святого и духа нечистого, поскольку первый нисходит, второй же вторгается. Дух Святой пребывает внутри грешной души по своей сущности, а также по силе и мудрости, и по благодати нисходит в нее, будучи уже рядом с ней. Дух же нечистый, поскольку находится, как сказано, снаружи по сущности своей, вторгается внутрь своею злобой, словно бы стрелой, подсказывая зло и совращая душу пороками [102].
Многообразие демонов в «Искушении св. Антония»
Приписывается Питеру Гюйсу. The Metropolitan Museum of Art
И чем чаще и образнее священники рассказывали о бесоодержимости на своих проповедях, тем больше появлялось людей, которые ощущали, как в их тело вошел бес — кому-то в ухо, кому-то попал в рот с пивом из плохо вымытой трактирщиком кружки, кто-то винил в бесоодержимости ведьму.
Фантазия людей, подогретая религиозной экзальтацией и рассказами о дьяволе, становилась совсем безудержной, и одержимые начинали вести себя в соответствии с картинами собственного бреда. Бесы не боялись ни стен храма, ни его святынь, и приступы бесноватости часто охватывали людей прямо на церковной службе и проповеди. Даже церковный сан не был защитой от вселения бесов. В «Молоте ведьм» содержится несколько рассказов об одержимых бесами священниках. Так, один из них чувствовал пробуждение в себе беса, когда соприкасался с христианскими святынями:
…он проходил мимо церкви и преклонял колени для приветствия славнейшей девы. В этот миг дьявол высовывал свой язык изо рта одержимого и на вопрос, поставленный больному, не может ли он от этого воздержаться, он отвечал: «Я никак не могу противиться этому. Бес владеет всеми моими членами и органами — горлом, языком и грудью, чтобы говорить и кричать, когда ему захочется. Я слышу слова, которые он через меня говорит. Но я не могу ему сопротивляться. И чем благоговейнее прислушиваюсь я к проповеди, тем упрямее мучит он меня и при этом высовывает язык» [103].
Бесы могли говорить с экзорцистом и отвечать на его вопросы: демон, одолевший одного священника, сказал, что живет в теле клирика уже семь лет [104]. Но, судя по рассказам современников, более всего дьявол и его подручные любили вселяться не в ведьм, а в чистых и непорочных монахинь и даже сожительствовали с ними. Истории беcоодержимости целого женского монастыря не были редкостью.
Трудно представить более унылое и тягостное существование, чем в средневековом женском монастыре. Если монахи-мужчины могли чем-то заниматься в миру — проповедовать, общаться с прихожанами, преподавать в университетах и даже занимать государственные должности, то монахиням это было недоступно. Их не допускали даже к участию в церковных службах. Служили в монастыре священники-мужчины, они же были и духовниками монахинь. Это, кстати, часто становилось дополнительным возбуждающим фактором. Добавьте к этому постоянные посты и изнурительные ночные молитвы, нередко сопровождавшиеся самоистязаниями и самобичеваниями, которые тогда были в моде.
Бенедиктинский монастырь Сен-Мишель-де-Кукаса, расположенный у подножия горы Канигу
Каталония. XII век. The Metropolitan Museum of Art
Так монастырь становился замкнутым миром, по сути тюрьмой, часто для совсем еще молодых женщин, которые все дни, а то и ночи должны были проводить в работе, молитвах и чтении богословских книг, если, конечно, знали латынь. Но грамотных, кстати, среди монахинь было немало, а в монастырских библиотеках имелись не только Библия и сочинения религиозных философов, но и поучительные истории о кознях дьявола и о тех опасностях, которые таятся в сатанинских видениях. И естественно, видения эти пересказывались, как и подробности соблазнения дьяволом женщин. Где бы еще почитать об этом молодым монахиням?..
Фантазии авторов этих «книжиц откровений», тоже чаще всего монахов, пробуждали воображение женщин, лишенных не только общества мужчин, но и вообще какого бы то ни было развлечения. В дополнение к поучительным историям существовала и несколько иного рода литература, воспевающая любовь к Богу, в том числе в его земном воплощении. И литература эта тоже часто была буквально наполнена довольно откровенными сценами. Об эротических видениях с участием Иисуса Христа подробно рассказывает в своих «Откровениях» монахиня Адельхайд Лангманн из Фрауенберга [105].
Все это создавало эмоциональную обстановку, в которой не вызывают удивления ночные видения и эротические фантазии молодых женщин. Некоторые монахини пылали любовью ко Христу, а другие попадали под влияние распространенной демономании и видели в ночных грезах дьявольских любовников, которые их соблазняли и входили в них во всех смыслах. От подобных видений до убеждений в собственной одержимости дьяволом совсем недалеко.
Эпидемия начиналась с самой эмоциональной и экзальтированной монахини, которая после ночных видений, конвульсивных припадков и экстатического исступления рассказывала другим насельницам о том, что она пережила и почувствовала. Яркие переживания захватывали ее сестер,