— Да, — вырывается у меня. — Пустое. Ошибка. Вынужденная ошибка! Это и так продлилось дольше, чем нужно.
Её губы дрожат, она поджимает колени к груди, обхватывает себя руками. Секунду я вижу в ней хрупкую, ранимую девочку, и вина едва не душит меня. Но тут же она поднимает глаза, и в них уже не боль, а гнев.
— Ошибка?! — её голос ломкий, почти визгливый. — Ты смеешь бросать меня, как дешевую игрушку? Я ради тебя… ради нас… Я от всего отказалась, Кирилл!
— Хватит, — отвечаю я устало, поднимаясь с кровати. Я не хочу это слушать. Я хочу домой. — Ты знала правила. И я знал. Всё кончено.
Она бросается за мной, хватает за руку, цепляется, как утопающая, словно я ее спасательный круг.
— Я не позволю тебе уйти! Слышишь? Ты не можешь просто закрыть дверь! Ты нужен мне, Кирилл! Я люблю тебя! Слышишь? Люблю!
Я встряхиваю её руку.
— Я нужен только Марии. Она моя жена. Моя семья.
Рита застывает, но потом вдруг начинает смеяться. Смех рвётся истеричный, громкий, с надрывом. Она вытирает слёзы ладонью и смотрит на меня глазами, в которых блестит что-то опасное.
— Думаешь, можно вот так? Встал, оделся и ушёл? Нет, милый. Так это не работает.
Я застёгиваю рубашку, движения резкие.
— Для меня работает. Всё закончилось.
Она подходит ближе, почти вплотную, и шепчет, глядя прямо в глаза:
— Ты ещё вернёшься. Мария не удержит тебя. Только я знаю тебя настоящего.
— Никогда, — отрезаю я.
Она улыбается сквозь слёзы, её рука тянется к моей щеке, и голос становится мягким, почти ласковым:
— Мы всё равно будем вместе. Я не отпущу тебя. Я знаю, что ты любишь меня.
Я отталкиваю её руку, хватаю пиджак, ключи и выхожу. Дверь с глухим щелчком закрывается за моей спиной.
В коридоре я останавливаюсь. Лбом касаюсь холодной стены, и я закрываю глаза. В висках стучит кровь.
Вина обрушивается, как камень. Я предал Марию. Женщину, которая трижды теряла ребёнка и всё равно продолжала жить, верить, надеяться. Которая каждый раз улыбалась мне сквозь боль и говорила: «Мы справимся». А я в это время…
Стыд разрывает изнутри. Я ненавижу себя. Но клянусь — всё закончилось.
Рита осталась за дверью.
А дома — Мария. Жена. Наша любовь. Жизнь.
Я сделаю всё, чтобы больше никогда не оступиться.
2
Возвращаюсь домой, закрываю за собой дверь в квартиру, но шаги по коридору звучат слишком громко в тишине. В груди комок, горечь, чувство вины, которое не отпускает ни на секунду. Дом пахнет детским кремом, молоком и чуть влажной тканью, которую Мария, наверное, успела постирать между криками нашей малышки. Я ощущаю этот запах так остро, будто каждый вдох — напоминание о том, что я предал самого близкого человека на свете.
Мария сидит на диване, плечи опущены, волосы в неряшливый пучок, лицо бледное, глаза затуманены усталостью. Неделя с плачущей малышкой, недосып, восстановление после родов — весь дом на ней, и я понимаю как я был слаб, когда мог бы быть рядом по — настоящему.
— Кирюша… — тихо шепчет она, едва слышно. — Я так устала… Я думала, что я справлюсь… — жена почти плачет, она прячет слезы глубоко внутри себя. — Кристина не даёт ни минуты покоя.
Я чувствую, как сердце сжимается. Перед глазами всплывает чужой номер, Рита рядом, её слова о «мы всё равно будем вместе». Я проклинаю себя. Как я мог? Вся эта неделя Мария держала дом, ребёнка, семью на своих плечах, а я… я позволял себе слабость. Беременность, три выкидыша, запрет врача — оправдания кажутся жалкими, если сравнивать с её усталыми руками и лицом.
— Прости… — сажусь рядом, но не могу обнять, мне кажется я все еще ощущаю следы Риты на своем теле. — Я постараюсь, приходить раньше с работы. Обещаю, я помогу тебе, — Маша никогда не обвиняет меня из — за задержек на работе, не просит о помощи. Если бы она только знала правду… Нет! Никогда! Все конченное! — Что там с няней? — Маша отрицательно качает головой. — Ладно, не беда, я теперь рядом.
Она пытается улыбнуться. Слабая улыбка, усталость прорезает её лицо острыми линиями, но она верит, что всё в порядке, что я дома. И в этот момент я понимаю, что лгать ей — всё равно что резать себя ножом.
Я прошу несколько минут, чтобы прийти в себя, и Мария кивает и я закрываюсь в ванной, включаю горячую воду на максимум, встаю под струи. Она обжигает тело, смывает пот, запахи, но не может смыть мысли о Рите, о каждом её прикосновении, словах, обещаниях.
Я проклинаю себя: «Как ты мог? Как предал её доверие, свою жену, мать своего ребёнка?» Горячая вода стекает по плечам, но внутренний камень в груди остаётся. Я думаю о том, как оправдал себя: «Это было необходимо. Беременность. Работа. Стрессы. Недосып. Я — мужчина. Это был способ выжить. Я бы сорвался и…». Но эти оправдания обжигают, потому что я знаю, что слабость — слабостью не оправдывается, и я был предателем.
В голове мелькают сцены: Рита, её глаза, её голос, обещания «мы будем вместе». Мгновения, когда я ощущал острые эмоции, будто это спасало меня от страха потерять ребёнка и Марию. И стыд, который разрывает изнутри, становится почти осязаемым.
— Больше никогда, — шепчу себе. — Это конец.
Струи горячей воды бьют по плечам, смывая остатки страха и греха. Я проклинаю себя вслух, позволяю себе рыдать, молча и без жалости. Но постепенно приходит облегчение. Всё закончилось. Теперь я могу быть мужем, отцом, защитником. Больше нет Риты, больше нет чужого вмешательства.
Выходя из душа, я смотрю в зеркало: усталое лицо, но глаза полны решимости. Я шепчу: «Больше никогда», и понимаю — это клятва не только для Марии, но и самому себе.
Коридор дома встречает меня тёплым светом. Мария сидит с ребёнком, тихо поёт. Я осторожно подхожу, обнимаю её сзади. Она хрупкая, усталая, но доверчивая, её руки мягко обнимают малыша. Внутри поднимается радость — наша семья цела, есть только мы.
— Всё закончилось, — шепчу я, прижимая её руку. — Только мы.
Она смотрит на меня усталыми, но любящими глазами. Малышка прижата к груди, дом тихий.
Я крепко обнимаю Марии плечи, улыбаюсь ребёнку, и впервые за долгое время ощущаю,