Я проснулся от шума и вышел к ним. Пытался отвратить от греха, просил не трогать лики святых, умолял вернуть награбленное, но они меня не слышали. Я бросился за ними на улицу и поднял шум, звал на помощь.
И вдруг прибежал Егор, он охотился неподалёку и услышал мои крики. Я тогда не знал его толком, так, пару раз видел мельком. Молодой парень, катался на мотоцикле, вежливый.
И завязалась такая драка. Я уж поверил, что мы прогоним воров. Я тогда был помоложе на целых четыре года, и мы вдвоём вознамерились дать отпор, в надежде, что кто-нибудь ещё подоспеет на помощь. Только их было шестеро, а подмога так и не пришла. Тогда Егор поднял ружьё и сказал, что перестреляет всех! Тут уж я вступился за грешников, не хотел, чтобы Егор стал убийцей. Пока Егор размышлял, как быть, подонки схватили меня и сказали, что убьют, если Егор не отдаст им ружьё.
Батюшка понизил голос до шёпота и глянул на меня в упор. Я поняла, что он снова переживает весь ужас той ночи. Он говорил тихо, но я услышала.
— Он отдал ружьё. А потом… А потом он превратился в волка. Косматого, большого волка. Тот внутриутробный рык, наверное, до сих пор стоит в ушах мародёров. Когда волк прыгнул в самую гущу этих грешников, они разбежались, как муравьи, бросив награбленное. Егор преследовал их долго, до самого утра. Каждого.
Он вернулся под утро, в человеческом обличьи. К тому времени я уже собрал украденное и возился с иконами. Егор молча помог мне закрепить их на место и ушёл. Он спас меня, девочка. Ради моей жизни пожертвовал своей тайной, открыл себя.
Что то вязкое подступило к горлу от слов батюшки. Я спросила:
И больше вы на эту тему не разговаривали?
Батюшка кивнул:
— Разговаривали. Я сам нашёл его, и попросил выслушать меня. Мы долго беседовали и оба обрели покой после этого. С тех пор он мне как родной. Его помощь мне никогда не забыть, и он продолжает её оказывать, сама видишь.
Батюшка указал рукой на почти отремонтированную церковь. Он отправил меня к Егору, а сам направился внутрь. До утренней службы оставалось время, и я знала, что он пошёл молиться за Егора.
Глава 21
Когда я подошла к дому, то увидела Егора с перевязанным плечом, вполне бодрого. Он возле дома косил траву. Что так быстро помогло, сон или молитвы батюшки, я не знала. А если серьёзно, то у меня от сердца отлегло, когда я увидела его улыбку.
Он махнул рукой, приставил ладонь козырьком ко лбу, закрываясь от солнца.
Я тоже улыбнулась:
— Привет! Я рада, что ты в порядке.
Отдала ему сумку и сказала:
— Это тебе, гостинец.
Он взял сумку и усмехнулся:
— Пирожки от бабушки?
Я хихикнула его шутке с отсылкой к Красной Шапочке и ответила:
— Лучше! Вареники!
Мы вошли в дом.
— Где Александр Петрович?
— Уехал на работу и оставил меня по хозяйству.
— Тогда пока не остыло, садись и поешь один.
— Нет.
— Нет?
— Мы вместе поедим.
На том и порешили. Аппетит к Егора был хороший, но немного медленные и осторожные движения выдавали слабость.
Мне не давал покоя один вопрос:
— И всё-таки, как тебе удалось так быстро встать на ноги? Ночью ты был на грани смерти.
Он серьёзно ответил:
— Я и сам не понял, как. Просто проснулся — и… живой.
— Это невозможно.
— Для человека — да. Но с тех пор как Родим меня укусил, моё тело… меняется. Не только в полнолуние. Раны заживают быстрее, переломы срастаются за сутки, даже шрамы почти не остаются.
— Это... регенерация?
— Да. Как у зверя, только сильнее. Я и сам не сразу это понял. Сначала думал — просто везение. Потом… начал замечать. Через пару часов после драки — синяк исчез, через день — царапина, от которой должна была остаться борозда, как у батюшки на руке, — как будто её и не было.
— А вчера?
— Вчера… — Он помолчал, глядя в пол. — Вчера я умирал. Чувствовал, как сердце замедляется. Но потом… будто что-то щёлкнуло. Зверь внутри… встал на защиту и… подлечил.
Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.
— Значит, ты не просто выжил.
— Я… воскрес.
Он взял мою руку, приложил к своему сердцу, а я прижалась к нему, не в силах поверить, что всё обошлось.
Глава 22
Принято считать, что настоящий репортаж — это когда ты просто фиксируешь правду. Но оказывается, хуже — когда ты пишешь о ней, а сама живёшь в другой. В той, что скрыта за кадром.
Я сидела за столом в комнате бабушки, утопая в бумагах, фотографиях и пометках на полях блокнота. За окном — золотой закат, лес уже потемнел, но в доме горел свет, и рядом со мной, на подоконнике, стоял стакан с малиновым киселём — как знак того, что я дома. По-настоящему.
Передо мной — будущий репортаж.
Тот самый, с нуля. Я назвала его: «Дороги ветров: не байкеры, а хранители».
Откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.
Всё началось с церкви. Я вспомнила тот день, когда увидела Егора с кистью в руке, с краской на кожаной куртке, с той самой странной напряжённостью, будто он боялся, что кто-то заглянет ему в душу. А я — заглянула. Через объектив.
Фотографии лежали передо мной, как улики. На одной — Егор прибивает доску, его руки сильные, движения точные. На другой — он смеётся с друзьями, держа над головой двухколёсную тачку. На третьей — стоит в стороне, смотрит на лес. Глаза — внимательные, словно видит то, чего не видят другие.
А потом — кадры из леса: старый колодец, следы на хвое, ромашки, которые он принёс мне. И даже кроха — щенок, укравший мой тапок, — попал в кадр, сидя у порога с «трофеем» в зубах.
Я собрала всё. Каждый штрих. Каждую деталь. Я понимала: «Дороги ветров» — это не просто байкерский клуб, это люди, которые не бросили церковь, когда она начала рушиться. Которые не сослались на неотложные дела, не отказались помочь.
Я писала: «Они приезжают