Он чуть усмехается.
— Зачем пожаловали?
— Пришел поговорить.
Поляков кивает куда-то в сторону, мы отходим под навес, где пахнет мукой и свежим хлебом.
— Слушаю.
— Я понимаю, что у вашей жены эмоции. Но, откровенно говоря, увольнение воспитательницы, это перебор.
Он прищуривается:
— Этот педагог обвиняет нашего сына.
— Никто его не обвинял, — спокойно говорю я. — Дети поссорились, бывает. Моя Варя решила ответить на грубость вашего сына.
— Конечно, — нервно усмехается он. — У всех дети «хорошие», только у других виноваты.
— Я не оправдываю поступок дочери, но вы же взрослый человек.
— И что?
— А то, что вы знаете: в этой истории нет злого умысла. Зато есть мама, которая решила устроить показательную порку.
Поляков молчит, потом холодно бросает:
— А вы, выходит, святой?
— Нет, — пожимаю плечами. — Я просто привык решать вопросы по-мужски, без шантажа.
Он приподнимает бровь, уже внимательнее смотрит на меня.
— Без шантажа?
— А как еще назвать требование уволить женщину только потому, что у кого-то связи?
— Вы не понимаете, — раздраженно цокает он. — У меня репутация, у жены – свои люди. Если я скажу, что ничего не буду делать, она решит, что я слабак.
Я говорю тише, но твердо:
— У вас много влиятельных знакомых, у меня тоже такие есть.
Его взгляд падает на мои погоны.
— Только я ими не прикрываюсь, потому что уважаю чужую работу.
Он отводит взгляд, смотрит на улицу, где машины проезжают по дороге. А потом он тяжело вздыхает.
— Вы, капитан, все правильно говорите. Только с такими женщинами, как моя, логика плохо работает.
— Значит, объясните ей не логикой. Просто скажите, что конфликт улажен.
— Думаете, поможет?
— Поможет. Если это скажете вы, а не я.
— Вам надо было в политику идти, переговоры вести вы умеете.
— Мне хватает моей работы, — говорю с усмешкой. — Там, по крайней мере, все честнее.
Поляков молчит, потом кивает:
— Ладно, я поговорю с женой. Скажу, что воспитательница ни при чем. Пусть забудет эту историю.
— Спасибо.
— Но я сделаю это не ради вас или вашей воспиталки, — бурчит он. — А ради своего пацана. Не хочу, чтобы он рос заносчивым.
Мы пожимаем руки.
После разговора с Поляковым вроде бы стало легче, но на душе все равно осадок. Не люблю, когда приходится вмешиваться в такие дела, особенно когда виноватых по сути нет.
На работу опаздываю, что для меня редкость.
Стоянка у части полная, дежурка кипит, ребята уже на посту. Вхожу в кабинет, и тут же появляется Гриша.
— Здравия желаю, товарищ капитан! — протягивает он. — Где пропадал, герой?
— Пробки, — бурчу я, хотя сам понимаю, что оправдание слабое.
Гриша садится напротив и качает головой.
— Пробки, говоришь? А я вот слышал, что пробки бывают только у тех, кто слишком долго прощается у ворот детского сада.
Я поднимаю на него хмурый взгляд.
— Откуда ты вообще это берешь?
— Оттуда, где новости разлетаются быстрее интернета, — ухмыляется друг. — Секретарша Олеся с утречка сказала, что видела, как ты входил в администрацию садика.
— А это запрещено?
Гриша, конечно, не унимается.
— Конечно нет. А ты кого там искал? Гаргоновну?
— Слушай, Гриша, — я захожу за шкаф и включаю чайник. — Я с тобой поделился на эмоциях, но не надо теперь меня лицом тыкать в эту Елизавету.
— А чего ты завелся-то? — он подходит ко мне, ставит на стол две чашки. — Нормальная вроде женщина. Строгая, правда.
— Строгая – не то слово, — бурчу я. — Варя укусила пацана. Сегодня разбирались.
— Ага, теперь ясно, почему ты с утра такой мрачный. Что, на ковер вызвали?
— Хотели уволить воспитательницу.
— Серьезно? — Гриша присвистывает. — А ты что?
— Разрулил.
— Разрулил, — повторяет он с ухмылкой. — Ну конечно. Это в твоем стиле: спасать всех подряд.
— А кто, если не я? — отрезаю резко. — Женщину могли уволить за то, что ребенок укусил другого ребенка.
— А ты у нас рыцарь без страха и упрека, — тянет Гриша. — Только потом не удивляйся, если Гаргоновна решит тебя отблагодарить… словами благодарности минут так на двадцать. Или вам побольше времени нужно?!
— Очень смешно, — отвечаю я, рассыпая кофе по чашкам. — Давай лучше отчет за вчерашний вызов.
Друг смеется, кладет папку мне на стол.
— Ладно, ладно. Только скажи честно, — добавляет он, когда я уже открываю документы. — Тебе-то она хоть спасибо сказала?
— Нет.
— Какая неблагодарная Гаргоновна. Наказывать ее и наказывать.
Я ничего не отвечаю, делаю вид, что сосредоточен. На самом деле, я думаю о Лизе. Про то, как она сидела перед заведующей, старалась держаться, но пальцы дрожали. Про то, как она защищала Варю, словно собственную дочь.
Неправильная она. Слишком ответственная, так нельзя.
— Ладно, капитан, — говорит Гриша, поднимаясь. — Не скучай. Интересно, а она умеет стрелки на брюках наглаживать?
— Иди уже, пока я не передумал и не отправил тебя на ночное дежурство.
Он смеется и выходит.
Иногда спасать людей легче, чем объяснять, что ты просто сделал то, что должен.
Только погружаюсь в бумаги, как звонит мобильный. На экране высвечивается «Елена».
А ей что понадобилось? В отпуске же отдыхает.
ГЛАВА 14.
Лиза
Дети сегодня особенно шумные.
Гуашь на столах еще не высохла, а на полу уже валяются три пластилиновых куска неизвестного происхождения.
Типичный день в садике.
— Ребята, через пять минут обед! — объявляю я, хлопая в ладоши. — Собираем игрушки, моем руки и строимся!
Кто-то проносится мимо меня в сторону туалетов, кто-то смеется, кто-то делает вид, что не слышит. Все как всегда. И только Варя сидит в уголке у окна, листает книжку, но как-то вяло. Не в своем обычном темпе.
Я подхожу к ней, присаживаюсь на корточки.
— Ва-а-а-арь, ты чего такая грустная?
Девочка поднимает на меня глаза.
— Не глусная.
Я касаюсь ее лба ладонью. Теплый, но не горячий. Температуры вроде нет.
— Варюш, у тебя что-то болит?
— Неть, — произносит малышка, чуть шмыгнув носом.
Ее хвостики, сделанные большой отцовской рукой, уже полностью развалились. Один держится на честном слове