Адская пасть.
– Я здесь!
Отчаявшийся женский голос побудил его к действию. Он привязал коня к ближайшему дереву и побежал к невысокому, поросшему мхом кургану с треугольным отверстием у подножия. Все его существо переполнилось отвращением. Он ненавидел такие места.
– Кто здесь? – крикнула женщина из-под земли. Финн узнал голос.
– Лорд Данор, – ответил он. Кухулин, добавил он про себя.
– Милорд, слава богу! Я Мара, горничная Эммы.
Значит, они оба притворялись. Перед кем – бог весть. Они были совсем одни в чаще леса у дверей ада.
– Пожалуйста, помогите мне выбраться, милорд, – умоляюще проговорила она.
– Как ты сюда попала? – спросил он, ощутив жуткий запах.
– Это все Эмма. Она сошла с ума. Когда она узнала, что замыслила ее мать, она заставила меня сбежать из дома и привела прямо сюда.
У Финна все оборвалось внутри, когда он понял, что Мара имела в виду Руа.
– Где она?
– Я не знаю, милорд. Пожалуйста, поторопитесь.
Вопреки здравому смыслу он встал на колени перед зловонной дырой в земле и протянул Маре руку. Вышние боги, он не хотел залезать в эту яму. Не хотел и не мог. Оставалось надеяться, что он сумеет дотянуться до Мары отсюда.
Как только его рука пересекла невидимую границу между знакомым миром и тьмой внизу, он почувствовал странный рокот в груди. Бешеную пульсацию в крови, от которой сердце забилось быстрее, а мир вокруг закружился. Зрение затуманилось, но прилив жгучей ярости прояснил его разум, и он резко выдернул руку из ямы.
– Милорд? – встревоженно позвала его Мара.
Задыхаясь, он посмотрел на отверстие в кургане и камень, лежащий на нем. Это было логово Морриган, истинные врата в ад, пробудившие в нем нечто дикое и первобытное.
– Милорд, вы еще здесь?
– Прости, Мара, я не могу тебя вытащить.
Пораженный, что в яме посреди леса застряла женщина, которой нужна помощь, он поверил ей на слово. Но что, если у Руа были причины загнать туда Мару?
Мара была врагом. Врагом его убийцы, напомнил он себе.
Когда речь шла о Руа и ее интересах, вся мораль Финна летела к чертям. Ослепленный страстью, он забыл о том, что она сделала с ним.
Может быть, он и не помнил всю свою прежнюю жизнь, но именно Руа отняла у него эту жизнь. Руа и ее кровожадные сестры подстроили его гибель. И похоже, Руа собиралась отнять у него и нынешнюю.
Прежде он был всем доволен, но теперь это довольство исчезло, сменившись невыносимой тоской. Тоской по правде, по справедливости, но больше всего – по ней.
Он тихо выругался, понимая, что и в этой, и в следующей жизни будет ее любить. Сколько бы боли она ему ни причинила, намеренной или нечаянной, он будет принадлежать ей всегда.
– Где Руа? – крикнул он Маре.
– Я не знаю. Может быть, в доме. Собирает вещи. Она убегает.
– Убегает?
– Она, знаете ли, не Эмма. – Голос Мары изменился.
Да, он это знал.
– Эмма здесь, рядом со мной. Она мертва.
Финн проглотил вставший в горле комок, у него в груди все сжалось. Он давно подозревал, что Эммы Харрингтон нет в живых, но запрещал себе об этом думать.
– Ваша драгоценная Руа перерезала ей горло. – Последнее слово прозвучало как всхлип, но Финн и без того услышал достаточно.
Он развернулся и помчался по лесу как вихрь. Не разбирая дороги. Он откуда-то знал, куда именно нужно идти. Он всем нутром ощущал, как над Руа сгущается тьма, сбивая ее с пути. Она боролась с этой тьмой, но он никогда не был уверен, что в ней победит.
Почему он ее не послушал, когда она предложила ему бежать?!
34
Руа шла через сад к дому Харрингтонов. Ей надо было принять решение. Власть и вечная жизнь, свободная от смертных невзгод… искушение было велико. Если она сейчас уйдет от адской пасти, то рискует навсегда потерять доступ в божественный мир.
Рискнуть всем в надежде, что она сможет вовремя разыскать Финна и спасти их обоих? Но как? Она посмотрела на небо. До заката осталось чуть больше часа. Она не успеет, а значит, выбора нет.
Она поднялась на веранду с ее мраморными статуями.
Она сидела здесь с Флосси в самый первый день ее жизни под видом Эммы. Если бы она знала, чем все обернется, она бы бросила все и убежала прочь. Но тогда она бы не встретила Финна.
Руа вошла в дом и направилась к парадной лестнице.
Мысль, что столь грандиозный дом пустует большую часть года, была поистине возмутительной. Она гадала, вернутся ли Харрингтоны сюда следующим летом или им не захочется жить в такой близости к адской пасти.
Руа поднялась по знакомой лестнице в Эммину спальню. Горло сдавило от чувства вины. Оглядев розовую комнату, она не увидела ничего, кроме гниющего трупа Эммы.
Подавив нарастающее отчаяние, она подошла к шкафу. Возможно, там что-то осталось, во что можно переодеться.
Есть ли что-то более отвратительное, чем рыться в вещах человека, которого ты собственноручно убила? Наверное, нет.
Ей так хотелось ненавидеть Флосси. Так хотелось поверить, что они с Эммой на одной стороне. Но Эмму убила не Флосси. Ее убила она сама.
Руа вытащила из шкафа черное траурное платье. Единственное, что осталось. Весьма символично.
Она быстро переоделась, повернулась к большому зеркалу в золоченой раме и увидела, что выглядит так же ужасно, как ощущает себя изнутри.
Руа рассматривала свои золотые глаза, пытаясь вспомнить, кем она должна быть, но видела только безжалостную злодейку. Ей хотелось вернуться к той, прежней жизни, свободной от трудных решений, превративших ее в ту Руа, какой она стала теперь. Во влюбленную смертную, которая позволила чувству вины и стыда затуманить ей разум.
Из ее груди вырвался страшный крик, она ударила кулаком по зеркалу и разбила его вдребезги. Осколки посыпались на пол. Руа не почувствовала боли и не заметила, как кровь потекла по ее руке. Она смотрела на свое расколотое отражение, в котором преломлялась ее душа.
Руа сделала глубокий вдох, вытерла слезы и вновь обвела взглядом осколки зеркала. Никто не придет их убрать.
Раскаяние было несвойственно древней богине войны. Она не должна чувствовать вину за убийство Эммы. Она сама предложила ей свою жизнь, и Руа просто взяла, что предложено.
Что ж, пора распрощаться с этой розовой комнатой. Солнце уже клонилось к закату, скоро Бадб откроется путь через адскую пасть. А ей надо разыскать Финна.
Она вышла в коридор и вдруг услышала, как скрипнула дверь, которая не должна была скрипеть.