— Я прекрасно провел время, — отвечает Ибрагим.
— Тогда почему ты не на полу?
— Главным образом потому, что, когда дядюшка Пола предложил бахнуть «Егермейстера» с «Ред Буллом» в три часа ночи, я вежливо отказался.
— Умно, — говорит Рон. — Так вот почему вы с Полин нормально себя чувствуете.
— Полин тоже пила «Егермейстер» с «Ред Буллом», — замечает Ибрагим. — Просто некоторые более восприимчивы к алкоголю.
Звонят в дверь. Полин кричит с кухни:
— Я открою! Он жив?
— Жив, — отзывается Ибрагим, — я проиграл пари.
Рон слышит, как Полин говорит по домофону и впускает кого-то в дом. Ему сейчас совершенно не хочется принимать гостей. Кого ветром принесло? Джойс? Она тоже пила «Егермейстер». Значит, не Джойс.
— К тебе Джейсон пришел! — кричит Полин. Ну, Джейсон еще ничего. Он и не такое видел.
— Приведем тебя в порядок? — предлагает Ибрагим.
— Джейсону все равно, — говорит Рон.
— Я бы надел штаны, — замечает Ибрагим. — Не хочу показаться занудой, но…
Рон молча кивает. Ибрагим натягивает на него штаны. Он прав, так действительно лучше.
Рон знает, что еще не скоро сможет пошевелиться и даже открыть глаза. Как он собрался завтракать? «Не все сразу, Ронни, не все сразу, старик», — говорит он себе. Он понимает, как ему повезло, что у него есть Полин и Ибрагим. Пожалуй, не стоит слишком часто отрубаться в ванной на полу. Если разок отрубиться на полу после свадьбы, это можно расценить как милое чудачество, но если это будет происходить каждую пятницу, глядишь, скоро не останется никого, кто приготовит тебе завтрак и натянет штаны.
Пусть сегодня его потерпят, а завтра он их отблагодарит.
Скоро Джейсон и Полин помогут ему встать и плюхнуться на диван; он позавтракает яичницей с беконом и будет смотреть дневные телепередачи с задернутыми шторами. Кто-нибудь — скорее всего, Ибрагим — накроет его одеялом и даст отоспаться часиков шесть-семь. А потом они все забудут об этом дне.
Рон лежит на полу и чувствует себя выброшенным на берег китом с гарпуном в боку. Кит в отчаянии ждет, когда волна унесет его обратно в море. Но Рон прожил жизнь — бывало и хуже.
Открывается входная дверь; Рон ждет, что зайдет Джейсон и начнет над ним прикалываться. Что Рон ему скажет? «Видел бы ты другого парня?» Да, пожалуй, так он и скажет.
Но вместо этого он слышит восторженный голос Полин и топот маленьких ножек, приближающихся к открытой двери в ванную.
Маленькая ладошка толкает дверь и распахивает ее.
— Деда! — кричит Кендрик. — Это я. Чем займемся?
Кендрик. Лучший человек на планете Земля. Но на общение с ним уходит огромное количество энергии.
— Почему ты лежишь на полу? Что-то потерял?
Ох, не полежать сегодня Рону под одеялком. Плавное возвращение в норму отменяется. Иногда ничего не остается, кроме как вылезти из грязной канавы и пройти четыре мили с травмированным коленом.
Рон выжимает из своего измученного тела последнюю каплю сил, садится и улыбается внуку.
— Я сказал Ибрагиму, что если приставить ухо к полу в ванной, можно услышать поезда. Он мне не поверил.
— И ты услышал?
— Да, — отвечает Рон. — Дядя Ибрагим проиграл.
Кендрик смотрит на Ибрагима.
— Не повезло, дядя Ибрагим. Ладно, если дослушал поезда, пошли собирать лего.
Рон встает. Это простое действие отнимает у него столько сил, что он даже не успевает полюбопытствовать, зачем Джейсон с Кендриком заявились к нему утром в пятницу.
— Я собираюсь купить блинчик, — заявляет Джойс, повернувшись к Элизабет. — И, боюсь, ты не сможешь мне помешать.
«Забавно, как меняются отношения», — думает Джойс, заходя в кафе «Все живое» (теперь пятое по величине веганское кафе в Файрхэвене). Раньше она замучила бы Элизабет вопросами: «А о чем мы будем его спрашивать, Элизабет?», «А почему у тебя в сумочке пистолет, Элизабет?», «Хочешь фруктовую пастилку, Элизабет?» Но сегодня помалкивает: знает, что торопить подругу ни к чему. У Элизабет какие-то дела с Ником Сильвером, а какие, она скажет ровно тогда, когда будет нужно, и ни секундой раньше. По правде говоря, Джойс только рада тишине: такого лютого похмелья с ней давно не случалось. Надо запретить похмелье после восьмидесяти, должен быть такой закон. Жаль, она не Рон: он наверняка чувствует себя намного лучше, у него организм такой.
Кроме того, раньше Джойс не стала бы с порога заявлять, что собирается купить блинчик. Раньше это было немыслимо. Она бы сформулировала это как вопрос, искала бы одобрения Элизабет. Но Элизабет не любит, когда ее отвлекают от дел. У подруги всегда есть план, в который она никого не посвящает, но мешать ему нельзя. Джойс уверена, что перерыв на блинчик не входил в планы Элизабет — и тем не менее перерыву быть.
Джойс поняла, что иногда нужно показывать подруге, кто в доме хозяин.
— Миндально-финиковый и вишневый. — Она обращается к юноше за прилавком. Миндально-финиковый — для нее, вишневый — для Элизабет. Элизабет блинчик не хотела: ей претит сама мысль, что до обеда она может проголодаться. Если бы Джойс спросила ее, не боится ли она проголодаться, Элизабет ответила бы что-то вроде: «Думаешь, я боялась проголодаться, когда девять часов вела диссидентов через чехословацкую границу в шестьдесят восьмом?» Но Джойс убеждена, что Элизабет иногда ошибается.
Она оглядывается через плечо и смотрит на подругу. Та стоит на пороге кафе и с досадой посматривает на часы. Джойс рада: до смерти Стивена Элизабет часто смотрела на нее с досадой. Кажется, прежняя Элизабет возвращается.
Джойс расплачивается, приложив мобильник к маленькому экранчику. Когда это делаешь, деньги каким-то образом снимаются с ее счета и переводятся на счет кафе «Все живое». Рон по-прежнему везде расплачивается только наличными, а наличные в Файрхэвене теперь принимают только в двух местах: у букмекера и в пабе. Впрочем, Рона это устраивает.
Джойс направляется к Элизабет, и та мгновенно выходит за дверь, будто говоря: «Мы потратили на заказ блинчиков две минуты и теперь должны поторопиться». Довольная Джойс семенит рядом. Друзья на то и друзья, что подстраиваются друг под друга, верно? Пусть теперь Элизабет берет руководство на себя.
— А ты знаешь его адрес? — спрашивает Джойс.
— Темплар-стрит, восемь-бэ, — отвечает Элизабет. Она идет не оглядываясь. — Дом стоит в глубине улицы.
— Ник Сильвер будет ждать нас там? — Джойс замечает, что Элизабет замедляет шаг, чтобы Джойс ее нагнала. Она больше не злится из-за блинчиков — Джойс знала, что она быстро обо всем забудет.
— Да, — отвечает Элизабет. — Он попросил меня встретиться с ним по этому адресу.
— А меня он тоже позвал? — спрашивает Джойс.
— Ты в моей команде, — отвечает Элизабет.
— У него неприятности? — Джойс обходит чайку, которая сидит на дороге и не шевелится.
— Его хотят убить, — говорит Элизабет.
— Его хотят убить? Когда ты об этом узнала?
— Вчера, — отвечает Элизабет. — Он подошел ко мне на террасе. Под его машину подложили бомбу.
— Ох, Элизабет, — сокрушается Джойс, — на свадьбе не пристало говорить об убийствах!
Элизабет пожимает плечами:
— Между прочим, Джойс, дела об убийствах часто начинаются именно на свадьбах.
— То-то я смотрю, ты повеселела, когда резали торт, — замечает Джойс. — Надо было догадаться, что дело в убийстве.
Они сворачивают направо, на Онтарио-стрит, застроенную живописными трехэтажными домиками с оштукатуренными фасадами. В конце улицы виднеется широкая серо-голубая полоска моря.
— Он сказал, что кое-что знает, — продолжает Элизабет.
Джойс кивает:
— Однажды мы играли в «Тривиал Персьют», и Ник знал ответы на все вопросы.
Они сворачивают налево, на Темплар-стрит — узкую улочку, куда выходят задние стены высоких домов. Улица уставлена мусорными баками. Обычно на таких улицах хранится мусор и совершаются темные дела. Даже чайки сюда не залетают.
К фонарному столбу пристегнуты две ржавые велосипедные рамы. Они проходят мимо и останавливаются у обшарпанного двухэтажного офисного здания. Окна на верхних этажах заколочены досками. На ярко-голубой двери белой краской написана цифра 8.