— Если это настолько серьезно, я могу поехать.
— Нет, нет, понимаешь, у меня должны быть силы это стерпеть, должно получиться. Я бы очень хотел. Я бы страшно хотел иметь силы уехать одному. Без тебя.
Она встала и пошла в дом. Он пошел за ней.
— Я бы хотел этого, я бы хотел, чтобы у меня получилось.
— У меня это получилось, — напомнила она.
— Я знаю. — Он шел за ней по темному прохладному коридору. — Извини.
Она повернулась.
— Уже несколько лет мне иногда снятся другие мужчины.
— Я знаю. А мне снятся другие женщины.
— И что делать?
— Любовь к кому-либо, — кем бы он ни был, — никогда не заменит любви вообще, с этим ничего не поделаешь.
— И ничего не придумать, ничего нельзя сделать?
— Ничего. Ложись, отдохни.
Она пошла отдыхать. Он ее не удерживал. Она легла возле вспотевшего, спавшего глубоким сном малыша. И вместо того, чтобы думать обо всем случившемся, она снова принялась размышлять, как плохо детям в таких непроветриваемых домах, в таких дальних далях. Она представляла, что снова настанет отпуск и малыш будет играть в прекрасной прохладе. Было так жарко, что казалось, скоро начнется дождь, дождь пойдет ближе к вечеру. С этой надеждой она и уснула.
IV
Когда она проснулась, небо было ясным. Снова дул беспрестанный, едва ощутимый бриз, веявший с их приезда.
Она встала и, пошатываясь, отправилась в сад. И, как всегда в этот час, было заметно легкое дуновение, носившееся над нежными, зелеными берегами. Пересекая прихожую, она увидела, что дверь в спальню раскрыта и Жака там нет. Она дошла до входной двери, откуда открывался вид на реку. Ветер был теплый и непрерывный, он принес с собой запах гари. Должно быть, Жак не ложился. Наверное, пошел проведать Люди или Диану, или даже Жана, если он еще сидел под навесом возле отеля. Чтобы поговорить о поездке в Пестум. О храме Посейдона, между колонн которого паслись буйволы. Люди часто об этом рассказывал. Шесть рядов, по четырнадцать колонн в каждом, красный гранит, а между колонн спят буйволы. Храм стоял здесь, в безрадостном саду на берегу дикого моря, простершегося в рыжеватом и хищном свете заката. В затихшем доме будто зашуршала мышь. Ребенок проснулся. Он пришел и сел рядом в полном молчании, голый. С головой, мокрой от пота. Она налила в кувшин прохладной воды и омыла его возле цинний. Ребенок сразу ожил и вновь принялся твердить о катере и желании поймать всю рыбу в океане. Потом он забыл и о катере, и о рыбе, и стал играть. Пока он бегал на теплом и влажном ветру, Сара приняла душ, оделась и причесалась. Потом вернулась, села на ступенях веранды и стала ждать домработницу. Танцы, как всегда, начнутся вечером. Нужно, чтобы домработница осталась с ребенком. Домработница появилась.
— Кажется, они сегодня отчалят.
— Не знаю, нужно, чтобы вы остались с ребенком, я вернусь поздно, когда закончатся танцы.
Казалось, домработница удивилась, потом расстроилась.
— Ой, как некстати, я как раз назначила ему встречу.
— Вы ходите туда пять раз на неделе. Можно хоть раз…
Домработница рухнула в кресло рядом с Сарой. Перспектива провести вечер без танцев ее удручала.
— Да знаю, но я вот все думаю, чем еще в этой паршивой стране можно заняться, если не ходишь на танцы.
— И то верно. Ночью можно поспать, днем искупаться, в конце концов, заняться любовью, но кроме этого
— Сама не знаю.
Обе улыбнулись. Домработница не собиралась сыпать остротами.
— Что правда, то правда. А вы не можете, например, побыть там до девяти, а потом бы сходила я?
— Не могу, иначе бы так и сделала. Я одолжу вам книгу.
— А с ним чего? — спросила домработница, указывая на малыша.
— Он будет со мной до ужина, зайдете за ним в отель. До ужина вы свободны.
Домработница пошла предупредить таможенника, что свидание вечером не состоится. Сара осталась на веранде. Было около пяти. Малыш носился по цементной дорожке от дома к калитке. Он снова вспотел, но она знала, что не сможет запретить ему бегать, и даже не пробовала. Те же рыбаки, что накануне, с унылым упорством бросали на реке сети. Деревня была пустынной. Мимо проезжал только автобус, да еще каждую четверть часа появлялся на грузовом мотороллере торговец мороженым, звон его колокольчика разносился по всей округе.
Шло время. Рыбак вытащил верши. Спросив, какие новости, сказал, что дальше так продолжаться не может, овощи от жары тухнут, это проклятие. Прошло еще какое-то время, не так много, но она успела о многом подумать. Жак не возвращался. Вероятно, уже ушел из отеля. С кем он был? Наверное, он на большом пляже, с остальными, с двадцатью пятью отдыхающими, которые каждый вечер после сиесты переправлялись на другой берег. Или с Жаном. Она бы знала, если бы была на вилле Люди. Там всегда известно, что творится в округе. А на их вилле ничего прознать было нельзя, здесь непонятно было, как земля крутится. Она еще подождала. И вновь оказалась на сверкающей танцплощадке, далеко, среди кукурузных полей. И среди вытянувшихся теней красных колонн Песту- ма, на закате, пугаясь уснувших буйволов. И не было ничего, что могло бы сравниться с новым желанием, с новым миром. Ей казалось, она понимает это лучше остальных женщин. Всегда думаешь, что о таком знаешь больше, чем остальные. И она тоже так думала.
Было уже поздно, когда она наконец решилась пойти с ребенком на пляж. Глядя на рыбаков, они медленно шли вдоль речного берега. Сара рассказывала малышу, как ловят рыбу в открытом море. Не дойдя до отеля, она услышала шум мотора, Жан на катере направлялся к пляжу. Была, должно быть, половина шестого. В отеле никого не осталось. Ей сказали, что все только что уехали, кто на катере, кто на пароме, Жак был среди них. В ожидании, когда вернется паром, она выпила кампари и пошла к маленькой пристани. Там был бакалейщик. Сидя на парапете, он наблюдал, как приходили и уходили постояльцы. Он тоже сказал, что видел, как все уезжали, одни на пароме, другие на катере того мужчины. Он впервые сказал ей «ты». И сказал, что должен ей кое-что передать.
— Месье Жан наказал передать, чтобы ты его дождалась, он вернется за тобой и за малышом, чтобы вам не