- Лёкса-а-а-а!.. Сюда иди, неслу-у-у-ух!.. Пярун забье-е-е-е!..
Адэля, встревоженная наступившей предгрозовой тишиной, повернула обратно по лесной тропе. Но Лёксы нигде не было видно. Темень сгустилась внезапно. Кривая молния жиганула где-то совсем рядом, и, вздрогнув, качнулась земля от оглушительного удара.
- А-а-а-а-а!..- закричала Адэля. Но голос ее потонул в страшном грохоте и треске.
В ужасе Адэля упала на колени и стала креститься. Потом вскочила на ноги и бросилась к полыхавшей сосне, от которой метнулась красная рубашка сына. Лёкса мчался от сосны, ломая хрусткий папоротник, не помня себя от страха. Адэля схватила его за руку.
- Чтоб тебя холера взяла! Во як секану дубцом! - кричала она, таща Лёксу с тропинки в молодой ельник, и, прежде чем громыхнуло с новой силой, бросилась на землю, увлекая за собой полуживого от страха Лёксу.
Так, прижавшись друг к другу, лежа в ельнике, мать и сын пережидали грозу.
Когда затихло, Лёкса открыл зажмуренные глаза - и весь обмер: перед ним пылала сосна, та самая, которая еще совсем недавно дышала, у которой билось живое сердце. Огонь безжалостно пожирал могучее древесное тело, разбрызгивая вокруг горящие капли смолы. В огне корчились ветви.
- Ма, а ей больно? - тихо спросил Лёкса.
Адэля не ответила. Лёкса смотрел широко открытыми глазами. Ему казалось, что сосне очень больно, только она кричать не может. Вот пламя подобралось к еще уцелевшей ветке - и та вспыхнула, вся изогнулась кверху, как бы моля о пощаде. А когда огонь слизал с нее все, что было на ней,- иголки и кору, ветка опустилась замертво, как обуглившаяся рука, плетью свисая вдоль почерневшего, уже не золотистого ствола... А под сосной пылал муравейник. Он загорелся от смолы, что капала и капала на него огненными шариками. Внезапный ливень плотной стеной заслонил от глаз мальчугана это грозное и непонятное ему явление, не дав разгореться лесному пожару.
И вновь шли полевой тропой мать и сын. Шуршали мокрые, примятые дождем колосья ржи, которые Адэля задевала длинной юбкой. От каждого шага женщины насквозь промокшая юбка издавала звук, будто деревянным вальком отбивали белье на речке. Над полем ярким коромыслом перекинулась радуга. И красивое лицо Адэли, уже немолодой женщины, после пережитого страха в свете радуги казалось спокойным, безмятежным. Только глаза, голубые, как выцветшие васильки, были чуточку задумчивы, отчего лицо светилось тихой грустью, как у ребенка, который только что плакал, но теперь ему хорошо, хоть не совсем еще прошла обида.
Впереди над желтым полем маячит красная рубашка Лёксы. Как ни в чем не бывало еще ярче светит солнце, звонче заливаются жаворонки, прополаскивая свое горло в голубых лужах с белыми облаками. И только порою издалека доносятся глухие раскаты грома.
ТАРАНТУЛ
Хатыня гарэла, а сонца цьмянае-цьыянае ад дыму стала...
Юлия Антоновна Красовская,
жившая на хуторе близ Хатыни
После дождей и гроз быстро пошли в рост посевы.
И куда ни кинешь взор - повсюду стеной стоят, лениво колышутся на легком ветру хлеба. "Скоро урожай снимать",- так думает каждый, проходя по выбитой, будто каменной, стежке, раздвигая руками нависшие над нею колосья. А в колхозной кузнице уже стоит веселый перезвон. Вот и кукушка подавилась колосом: не слышно ее призывной песни в сосновом бору. А это значит - ячмень выплывает. А за ним и рожь выплывет, потом покрасуется, нальется и к концу июля поспеет. Вот и снимай тогда урожай. Июньская теплынь нежной истомой заливает поля, небо, леса, сады, она просачивается в хаты, заполняя все вокруг радостным предчувствием. Скоро день, когда солнце не захочет уходить с небосклона, а закатившись, поспешит выглянуть вновь,- это самый длинный день и самая короткая ночь на Ивана Купалу, когда справляют праздник начала жатвы. И хатынцы готовились к празднику. Жизнь шла своим чередом. Но вдруг страшное слово "война" смерчем ворвалось в Хатынь.
В тот день, когда началась война, Лёкса, ничего не подозревая, играл с мальчишками. Он скакал на одной ноге. И все из-за Антошки. Надо ж было ему такую загадку загадать: лягушка квачет, овес скачет - что это значит? Попробуй отгадай, если не знаешь. А тут и отгадывать было нечего. Отгадка очень проста: как только заквакает лягушка, значит, пора пришла овес сеять. Будто Лёкса не знал, что овес в апреле сеют! А значит, и лягушки в апреле квакать начинают. Знал! Да ведь кто ж так загадывает? Овес скачет! Овес не может скакать. А вот Лёксе пришлось. Да еще на одной ноге. Ну, ясное дело. Раз проспорил, так и скачи, как цапля, от колхозного гумна до конца деревни. Хлопцы бежали следом и хором, стараясь попасть в такт Лексиной скачке, квакали. Громче всех квакал Антошка. Это было очень смешно и мешало прыгать. Увидя такое нелепое и веселое шествие, удивленные собаки бежали следом, громко лая и визжа от восторга. Все же Лёкса доскакал до лесного пригорка, где кончалась деревня. И вдруг появился Антошкин отец. Он ехал на велосипеде со стороны Мокряди - видать, из правления колхоза. Лицо у бригадира было мрачное. Поравнявшись с ребятней, Савелий притормозил велосипед и минуты две молча и задумчиво смотрел на загорелые возбужденные лица. Потом как-то странно обвел всех пристальным взглядом и заговорил медленно и тихо:
- Ну, вот и все. Напрыгались. По домам идите. Скажите матерям... пусть запасы делают... Война!..
В тот же день в колхозном клубе собрались крестьяне всех трех бригад, чтобы обсудить страшное событие. После собрания Савелий и другие мужики поспешили в военкомат. А через день-другой ушли на фронт. И пошло плести паутину от хаты до хаты страшное слово "война", как тарантул, которого еще не видно, но он уже где-то здесь и притаился, чтобы наброситься на свою добычу. Знали хатынцы, что паук-кровосос поблизости. И оттого, что знали, жизнь их стала безрадостной, они всего боялись, говорили вполголоса, будто тарантул вот-вот выскочит и вонзит свои ядовитые коготки в беззащитных людей. И все же теплилась надежда: авось минет их война? Кто знает? Радио молчит, и