Через десять минут мы едем в клинику. Телефон Демьян поставил на беззвучный режим, перед этим кому-то отправив короткое голосовое. Полагаю, Игнатову. Я как раз вышла из туалета и услышала обрывки слов, где он просит дать время и что всё сделает, как договаривались. Еще бы знать нюансы этих договоренностей.
— Если необходим отказ, я подпишу, — произношу, когда мы останавливаемся на парковке у клиники. — Этих денег у меня никогда не было, и обрести их ценой проблем для стольких людей… Не вижу в этом смысла.
Демьян бросает на меня быстрый взгляд и глушит двигатель.
— Приняла совет к сведению?
— Если мне неприятно его даже видеть, то, полагаю, при личной встрече и общении это станет лишь выраженнее.
— Похвально. Идем, с бабушкой поздороваюсь. И травы её, на заднем сиденье, захвати, пожалуйста.
Когда беру пакет в руки, вспоминаю, что их собирала Таня. Как ни крути — слишком её много в жизни Демьяна, и мне это не нравится. От слова «совсем». Да, у неё горе, она осталась без мужа, воспитывает двух дочек одна, но жизнь ведь на этом не кончается. Многие растят детей одни, как моя мать, — и ничего, справляются. Правда, причина ее присутствия в его жизни, скорее, в другом. Сам Демьян в этом заинтересован.
Степанида очень рада видеть внука. Они пьют чай, и Демьян уезжает. Я смотрю ему вслед — и всё, что испытываю, это страх от неопределённости. Может, я и не глупая, рано повзрослела и стала самостоятельной, но вот наивной и простой девчонкой быть не перестала.
— Сама не своя, — замечает Степанида, когда я иду за книгой. Может, чтение меня отвлечет. — Что произошло?
Могу ли я поделиться своими переживаниями? Рассказать о нападении и о том, что у меня украли документы? Наверное, ни к чему. Мы же подлечить старушку сюда определили, а не доставлять ей новых волнений. Если только о маме, о её судьбе и решениях поговорить…
— Мама скрывала от меня, кто отец, потому что, скорее всего, он был женат. И ничего обо мне не знал. Или она хотела, чтобы не знал… Если бы вы забеременели и скрыли ребенка, то по какой причине?
— Ни по какой, — строго произносит она. — Мужчина должен знать, что он отец. Точка. У любого человека есть выбор. И лишать его этого выбора нельзя. Единственное… если не хотел знать, то, может, это было его решение, а не твоей матери?
— Тогда почему он указал меня в завещании перед смертью, а при жизни никак не помогал…
— Кто?
Хочется прикусить себе язык, потому что задумавшись произнесла это вслух.
Отрицательно качаю головой.
Кладу книги на колени и смотрю на красивую обложку.
— Я семью всегда хотела. Полноценную. И знать, кто мой отец. В школе у всех девочек были — и я им завидовала. И если это выбор двух взрослых людей, то почему тогда страдают их дети?
— Что сегодня за пессимистичный настрой? — прищуривается Стёпа. — И что за завещание?
Внезапно дверь открывается, и на пороге появляется Алексей.
— Здравствуйте! — кивает он и, осмотрев нас с бабушкой, улыбается. — Ну как тут моя любимая подопечная?
Любимая? Когда же они успели сдружиться? Но за внезапное появление спасибо, объяснять, что за завещание, мне не особо хочется.
— Всё хорошо. Ещё бы домой выписали, — отвечает ему Степанида. — Домой — это к себе домой, — уточняет печально.
— Ну, с выпиской уж вы погорячились, — берет стул и садится рядом со мной. — Аромат… — тянет носом. — Такой насыщенный. Кажется, мята, чабрец?
— Да-да, — расцветает Степанида. — Они. Чай вот у меня, внук привез травы. С моего огорода.
— А меня угостите? Сто лет ничего подобного не пробовал. Да еще собственного производства!
Хоть внимание Алексея всецело принадлежит бабушке, но я то и дело ловлю на себе его взгляд, пока он пьёт чай и ведёт с ней беседу. Глядя на них, продолжаю думать об отце, о словах Демьяна, об Игнатове и о том, чего ждать дальше. А что если этот человек новое нападение организует? Как же страшно…
— Мишель, слышишь?
— А? Что? — вздрагиваю, когда рука Алексея касается моего плеча.
— Я прописал Степаниде новые препараты, их необходимо будет заказать. Идем, возьмешь рецепт.
— Да, конечно.
Бабушка провожает меня внимательным взглядом, покачивая головой. Мы выходим из палаты и направляемся в кабинет Алексея. Он пишет на листе бумаги названия все тем же разборчивым почерком, а я опять думаю о том, что это несвойственно для врачей. Я их достаточно повидала с болезнью мамы, и у всех, как у одного, — корявые загогули.
— Все в порядке? — интересуется он, протягивая мне листок.
— Да… — забираю его и прячу в карман джинсов. — А твоя вечеринка как? Кого ждут твои друзья? — вспоминаю я.
— Надо же, запомнила.
— Возраст еще не подошел, чтобы страдать провалами в памяти.
Улыбается.
— И впрямь, что-то произошло. Я заметил одну особенность: ты дерзишь и используешь колкие фразочки, когда нервничаешь. Это реакция на меня или?..
— На тебя? — хмыкаю.
— Или так пытаешься оттачивать на мне свое мастерство флирта. Что, в принципе, неплохо. И знаешь, почему?
Вопросительно вскидываю брови.
— Ты чувствуешь себя со мной в безопасности.
— Может, напротив. И ты уже определись — дерзость и флирт это не одно и то же.
— Когда человек боится, он избегает визитов, встреч, и рот не торопится открывать. А девушки, не искушенные в вопросах любви, либо дерзят не вовремя, либо мямлят и краснеют. Так что склонен предположить: у меня есть все шансы, что ты позвонишь. Ну или хотя бы расскажешь, что произошло.
А как я расскажу? Да и можно ли? Но так хочется. Демьян уехал, и с ним порой я и впрямь испытываю вот это чувство, о котором сейчас говорит Алексей: и краснею, и мычу. А ещё часто думаю о разнице в возрасте, в социальном положении, особенно когда его нет рядом. Иногда, да почти постоянно, это все дико давит на меня.
— Я не уверена, что могу говорить об этом с кем-то…
Достаточно, что Степаниде уже немного проболталась.
— Тебе угрожает опасность?
Я не знаю. Я честно не знаю.
— Нет.
Он опять берет в руки ручку и стучит ею по столу.
— Загадочная ты девушка, Мишель. И с каждым днем интересна мне все сильнее.
— Чем? Я обычная.
— Обычная, — смотрит на меня, как мне кажется, с восхищением. — Ты очень эффектная. Живая, яркая. Добрая. И не пустышка. Нет этой наигранной приторности. И, знаешь ли, это подкупает — когда на тебя не смотрят