[…] помню, как неловко нам было, советским писателям, когда в Ленинграде, года полтора тому назад, Альберто Моравиа спросил нас что-то о Кафке. Мы переглянулись, мы никогда не слыхали этой фамилии. Возможно, на Западе этому писателю придают больше значения, чем он заслуживает (говорю «возможно», так как до сих пор его не читал, – опять же язык!), но слыхать-то о нем все-таки не мешало бы – его книги переведены чуть ли не на все языки мира [171].
В результате политики хрущевской оттепели после 1956 года имя Франца Кафки начинает регулярно появляться на страницах советских журналов и литературно-критических сборников, посвященных зарубежной литературе XX века. В этих работах большинство критиков, как правило, называют автора романа «Процесс» писателем-декадентом, который не постиг прогрессивных идей марксизма-ленинизма и поэтому находится «в лагере самой махровой реакции» (Дмитрий Затонский). Однако скрытой целью этих негативных публикаций было «ввести в культурный обиход имя Кафки посредством последовательных упоминаний в негативном контексте» [172]. С развитием либеральных тенденций во внутренней политике СССР литературоведы начинают выделять в кафкианском творчестве и позитивные элементы. Понемногу Кафку начинают представлять более деликатно: уже не декадентом, а модернистом. Благодаря усилиям главных редакторов журналов «Иностранная литература» (Бориса Рюрикова) и «Вопросов литературы» (Виталия Озерова) творчество еще не переведенного классика модернизма стало объектом литературно-художественной дискуссии в эпоху «оттепели».
Резкий поворот в судьбе наследия писателя в СССР произошел в 1962 году. В Москве на Всемирном конгрессе сторонников мира Жан-Поль Сартр открыто, но дипломатично упомянул о Кафке, до сих пор не переведенном на русский язык. Осенью 1962 года, когда в Москву впервые приехала группа писателей из ФРГ, Генрих Бёлль на вопрос, кто является самыми значительными современными авторами в Германии и других странах, назвал, прежде всего, Франца Кафку. В ответ на недоуменную реакцию аудитории он должен был объяснять, кто это такой и что он написал.
Арсений Гулыга во второй половине 1960-х годов спародировал этот идеологический парадокс в сатирической заметке «Что такое Кафка?»:
Уважаемые товарищи!
Прошу разъяснить мне, что такое кафка? На последнем международном конгрессе меня спросили о моем отношении к кафке. Вопрос я отверг как провокационный. Однако в целях более эффективной борьбы с идеализмом прошу вооружить меня научными аргументами по данной тематике.
Наш сотрудник принялся за выяснение вопроса. В секторе логики ему сообщили, что в современной научной литературе термин «кафка» не употребляется. В секторе эстетики корреспондента встретили и проводили унылым молчанием, а в секторе этики жизнерадостный молодой человек, с любопытством изучавший свой кандидатский диплом, заявил, что к Капке он никакого отношения не имеет, она сама во всем виновата. В секторе атеизма утверждали, что «кафка» – это древнеиндийское божество, но в секторе Востока разъяснили, что не «кафка», а «карма», и не божество, а совсем другое. […] Ясность была внесена только в секторе критики современной буржуазной философии. Кафка, оказывается, – писатель-матернист и философ-экзистенцгибиционист, его произведения можно читать только в целях информации по особому списку [173].
В 1963 году в Ленинграде на Международной конференции по проблемам современного романа писатели Жан-Поль Сартр, Натали Саррот, Ален Роб-Грийе, их немецкие и итальянские коллеги открыто возражали против бессмысленного осуждения советским литературоведением творчества Джойса, Пруста и Кафки. Когда Константин Федин в своей речи с трибуны стал повторять пропагандистские штампы о декадентской троице, Сартр сказал прямо: «Очень часто я замечаю, что те, кто характеризует этих писателей как декадентов, вообще ничего из их произведений не читали» [174].
Почва для появления Кафки на русском языке была подготовлена и этими событиями, и общей идеологией хрущевской оттепели. В итоге, в 1964-м в январском номере журнала «Иностранная литература» появились новеллы «Превращение», «В исправительной колонии» и десять прозаических миниатюр. Это произошло ровно через 40 лет после смерти их автора.
В 1965 году был опубликован знаменитый 616-страничный «черный том» Франца Кафки, куда вошли роман «Процесс» и 41 новелла и притча. Впрочем, по словам Евгении Кацевой, переводчицы дневников Кафки, большая часть тиража была отправлена в страны социалистического лагеря.
У советских читателей, наконец-то познакомившихся с творчеством писателя в 1960-е годы, уже сами названия его произведений («Приговор», «В исправительной колонии», «Процесс») неизбежно вызывали прямые ассоциации с живой историей их страны. Согласно легенде, один из знаменитых советских переводчиков считал, что название романа «Замок» следует переводить как «Кремль». Именно поэтому в 1960-е, 1970-е и 1980-е годы советский городской фольклор обогатился крылатыми фразами: «с Кафкой по жизни», «Кафка за Кафкой», «в гостях у Кафки», «Кафка Корчагин», «по Сеньке и Кафка» и, конечно, «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». На авторство последнего, самого знаменитого выражения претендуют художник-концептуалист Вагрич Бахчанян, поэт Арсений Тарковский и литературовед Зиновий Паперный. Позже оно стало строчкой стихотворения Игоря Губермана:
Не будет никогда покрыто пылью
высоких наших жизней попеченье:
мы родились, чтоб Кафку сделать былью,
и выполним свое предназначенье [175].
В 1968 году в журналах «Вопросы литературы» и «Звезда» были опубликованы фрагменты кафкианских дневников и «Письмо отцу». Однако все публикации произведений писателя обязательно, по выражению Евгении Кацевой, «конвоировались» статьями советских литературоведов, вынужденных объяснять читателям, что Кафка уходит «от исследования тех сложных общественных причин, которые порождают враждебные отношения человека и общества в капиталистическом мире» [176]. Без этих идеологических пролегоменов издание кафкианского наследия в СССР было невозможным. Кроме того, их писали профессиональные филологи, которые многим пожертвовали, чтобы советский читатель смог прочитать книги «антисоветского» писателя.
Лев Копелев отметил трагический парадокс в кафкианских судьбах советских критиков прозы Франца Кафки: Дмитрия Затонского, Бориса Сучкова, Евгении Книпович, Владимира Днепрова. Все они были образованными интеллигентными людьми, которые в 1930–40-е годы непосредственно или косвенно столкнулись с кошмаром сталинских репрессий.
В этом отношении показательна судьба литературоведа Бориса Сучкова, благодаря усилиям которого состоялась и самая первая публикация новеллы «Превращение» в 1964 году, и выход «черного тома» Франца Кафки, куда вошли роман «Процесс», новеллы и притчи.
Он был очень образованным человеком, который владел немецким, французским и английским языками. Борис Сучков прекрасно разбирался в современной зарубежной литературе, очень ее любил и хорошо понимал. Однако эту любовь ему приходилось скрывать и писать статьи, в которых он вынужден был громить любимую модернистскую литературу с официальных позиций советской критики. Для этого были серьезные причины.
В 1947 году Борис Сучков был директором издательства «Иностранная литература». Его арестовали, обвинив в шпионаже, сотрудники НКВД пытали ученого и требовали, чтобы он признался, что он американский шпион, который хотел убить Сталина. Особое совещание приговорило его к двадцати пяти годам лишения свободы. Он отсидел из них семь лет и вышел на свободу после смерти Сталина.
После реабилитации в 1955 году Сучков получил работу сначала в Гослитиздате. Но уже через год стал заместителем главного редактора в журнале «Знамя». В 1963 году на Международной конференции по проблемам современного романа между Борисом Сучковым и секретарем ЦК КПСС Леонидом Ильичевым состоялся важный разговор.
Сучков обратился с просьбой: «Леонид Фёдорович, нам очень трудно бороться с западными идеологическими противниками. У них три бога, три кита, на которых они все время ссылаются. Это Джойс, Пруст и Кафка. Ну, Пруста мы худо-бедно немножечко знаем. Джойса тоже немного издавали до войны. А Кафку, Леонид Фёдорович, мы совсем не знаем!