Ильичев спросил, коверкая имя писателя: «Ну что там ваш Крафка… Что, пессимизм, что ли?» Ему подтвердили: «Да-да, это пессимистический писатель». Начальник сказал: «Ну хорошо, издайте его маленьким тиражом. Тридцать тысяч». В итоге был издан черный кафкианский том с романом «Процесс».
Писатель Василий Аксёнов рассказывал, как он разговаривал с Борисом Сучковым в 1963 году на конференции по проблемам современного романа. Аксёнов спросил его: «О чем вы собираетесь делать завтра доклад?». Неожиданно Сучков горько разрыдался и ответил: «Я буду ругать то, что люблю. И буду хвалить то, что ненавижу» [177]. На следующий день он действительно громил с трибуны конференции Пруста, Джойса, Кафку и превозносил Шолохова. Через десять лет после первой публикации Кафки на русском языке Борис Сучков ушел из жизни.
Критики кафкианской прозы обладали достаточным вкусом и образованием, чтобы понимать ее глубину и ценность. Но, чудом уцелев в мясорубке террора, они, видимо, боялись повторения этого нечеловеческого опыта для себя.
«Отец Дмитрия Затонского, старый большевик, народный комиссар просвещения Украины, был арестован и погиб в 1937 году; вся его семья отправлена в ссылку. Евгения Книпович в юности была приятельницей Александра Блока, принадлежала к элитарной петербургской богеме. Ее никогда не арестовывали, однако во время войны в статье о дневниках немецких солдат она осмелилась рассуждать о том, что эти парни, по сути, обыкновенные молодые люди, но порочное воспитание и злодейская государственная власть превратили их в преступников. Статью и ее автора грубо обругала “Правда” за “объективистское, вредное обеление врага”, и несколько лет Книпович была опальной. Владимир Днепров почти двадцать лет был в заключении и ссылке как “враг народа”. После судебной реабилитации в 1956 году он не был восстановлен в партии, потому что его фамилия значилась в числе врагов партии, названных в “Кратком курсе истории КПСС”. Даже в годы истовой “десталинизации” (1961–1963) искренний, усердный и способный догматик Днепров так и не был восстановлен в партии, несмотря на его неоднократные убедительные ходатайства» [178].
Впрочем, довольно скоро атмосфера хрущевской оттепели позволила отечественным литературоведам не только обвинять прозу Кафку в ущербности и болезненности, но и объявлять его «наследником классической литературы» (Владимир Днепров) и даже «продолжателем лучших традиций европейского искусства» (Арсений Гулыга).
Однако путь Франца Кафки к нашему читателю был прерван событиями в Чехословакии в 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу, чтобы остановить слишком либеральные реформы чешских социалистов. Писатель, которого уже 44 года как не было в живых, был посмертно объявлен «духовным отцом Пражской весны» [179] и снова стал персоной нон грата в СССР. Советские литературоведы быстро переквалифицировались из кафковедов в кафкоедов. Например, Дмитрий Затонский, ранее позволявший себе почти нейтрально называть Кафку модернистом, снова начинает говорить о близости художника к декадентскому искусству.
Постепенно имя Франца Кафки начинает все реже и реже присутствовать на страницах советской периодической печати. Публикация произведений писателя была приостановлена до середины 1980-х годов, несмотря на усилия крупных литературоведов и писателей «пробить» их в печать. Журнал «Новый мир» в 1970-е годы несколько раз анонсировал публикацию романа «Замок» в переводе Риты Райт-Ковалевой, который она вчерне сделала уже в 1968 году для серии «Литературные памятники». Но всякий раз вмешивались какие-то таинственные силы, раздавались звонки из влиятельных советских учреждений, и в итоге рукопись пролежала «под сукном» двадцать лет.
Классик советской литературы Константин Симонов, считавший Кафку талантливым и трагическим писателем [180], в 1977 году попытался повлиять на публикацию кафкианских дневников. Он писал директору издательства «Прогресс» Вольфу Седых, ссылаясь на авторитет самых консервативных советских литературоведов:
Многоуважаемый Вольф Николаевич! Хочу обратить Ваше внимание на рукопись, которая еще несколько лет назад была подготовлена в «Прогрессе» к набору, но до сих пор не издается. Это – «Дневники» Франца Кафки (составление, перевод и комментарии Е. Кацевой).
Об этой рукописи единодушно положительно отозвались и рекомендовали ее к изданию Б. Л. Сучков, Д. В. Затонский, М. Б. Храпченко, В. М. Озеров, Е. Ф. Книпович, А. Л. Дымшиц, Ю. Б. Кузьменко. По правде говоря, я не знаю других специалистов, более компетентных, чем названные, и убежден в том, что после перечисленных отзывов не должно было бы оставаться сомнений в целесообразности издания этой рукописи.
Я сам не специалист, но просто как писатель, прочитавший эту очень интересную рукопись, думаю, подобно Е. Книпович, что издание «Дневников», кроме всего прочего, будет и немалым подспорьем для нас в различных международных литературно-идеологических дискуссиях. Особенно для тех из нас, кто, увы, не владеет иностранными языками и не может ссылаться на «Дневники» ни в подлиннике, ни в переводах на другие языки. Думаю, что и сам факт издания этой книги на русском – тоже немаловажен в кругу многих проблем, существующих вокруг так называемой третьей корзины. […]
Прошу Вас поддержать сторонников издания книги и помочь включить в повестку дня вопрос о выпуске ее в свет в 1978 году.
Крепко жму Вашу руку.
Советские чиновники вежливо заверяли Константина Симонова, что книга будет опубликована, но после того, как в 1978 году пройдет десятая годовщина трагической Пражской весны. Однако в 1979 году автор стихотворения «Жди меня, и я вернусь…» ушел из жизни. И Кафка потерял своего влиятельного заступника в Советском Союзе, а публикация его дневников отложилась почти на десять лет.
Кафкианский «ренессанс» начался в СССР в 1988 году. Благодаря энергичной помощи академика Дмитрия Лихачева было разрешено издать в приложении к журналу «Иностранная литература» книгу с фрагментами из «Дневников» Кафки и «Письмом отцу». В этом же году в журналах «Иностранная литература» и «Нева» опубликовали роман «Замок» в переводах Риты Райт-Ковалевой и Герберта Ноткина. Перевод Райт-Ковалевой шел к советскому читателю, как уже говорилось, двадцать лет. Когда он был опубликован, переводчица отметила 90-летний юбилей и успела застать выход книги. Кстати, в конце 1960-х, пытаясь уберечь свой труд от цензуры и издать его в СССР, она проявила виртуозную изобретательность. Например, переводила вместо «допросы» «опросы», чтобы избежать репрессивной терминологии. Это делало текст Кафки еще более кафкианским – «ночные опросы» (!). В письме к Арсению Гулыге она с иронией говорила об этом:
Из деликатности я писала везде «опросы» вместо «допросов» – это снимает «ночные допросы» – из-за них книга может и погореть… А с «опросами» выходит премило [182].
Роман «Америка» появился в 1990 году в переводе Валерия Белоножко и в 1991 году под названием «Пропавший без вести (Америка)» в переводе Михаила Рудницкого. Начиная с 1991 года произведения писателя стали выходить в России регулярно: на протяжении 1990-х годов появляются двух-, трех- и четырехтомные собрания сочинений. Примечательно и по-кафкиански иронично, что за издание однотомника Кафки в 1991 году взялось издательство ЦК КПСС «Правда» (!). Это так же нелепо, как вегетарианец, работающий мясником на бойне. Впрочем, книга так и не была опубликована. Возможно, концентрация абсурда была слишком велика даже для России 1990-х годов.
В 1998 году был издан полный текст дневников Франца Кафки в переводе Евгении Кацевой. По словам переводчицы, когда эта книга была опубликована на русском языке, не было ни одного печатного органа, не откликнувшегося на ее