– О, Маруся, привет, – сказал Миша, взглянул на меня и продолжил играть.
– Ты ничего не заметил? – спросила я.
– Прости, увлекся! Не увидел, что ты подсела.
Гусеница в телефоне Миши соскользнула с дерева и упала на землю. Игра закончилась.
– Да блин, – сказал Миша, отложив телефон.
– Может, погуляем? – спросила я.
Миша пожал плечами. Мы направились в сторону школы и прошлись по пустым дворам. Всю дорогу мы молчали, и меня тяготила тишина. В обычное время года мимо проезжали машины, проходили школьники или проносились курьеры – но наступило перелето, и мы с Мишей остались вдвоем в полном молчании и одиночестве.
Я хотела узнать у Миши что-то занятное, раз мы наконец могли спокойно поговорить, но все вопросы казались одинаково важными и неважными, интересными и неинтересными, так что молчание было единственным честным делом. И все же я подумала, что с вопросом лучше, чем без него.
– Какие у тебя любимые предметы в школе? – спросила я.
– Мне нравится информатика, – сказал Миша.
– Мне ИЗО нравилось, – ответила я. – Жаль, что закончилось.
Снова повисло молчание. Я сделала вид, что смотрю по сторонам, изучаю сакуру, розы и тюльпаны. И поняла, что можно не притворяться: мне в самом деле нравятся розовые растения, как нравились пять лет назад. Было жаль, что все отцветает. Я даже начала скучать по розосени, которую заменило долгожданное перелето. Но в розосени я была одна, а теперь я с Мишей Бородкиным, который мне так нравится, – и это здорово, не правда ли? Нет! Несмотря на его присутствие, я ощущала себя не только одной, но и оставленной. Я как будто нуждалась в помощи и участии, без которых раньше спокойно обходилась.
«Ну ладно, – подумала я. – Со временем лед растопится. Погуляем немного – привыкнем друг к другу».
Мы зашли в кино, но в прокате ничего не было. Мы посетили забегаловку, в которой нас не обслужили. В магазине Миша Бородкин взял газировку, а я уговорила его положить банку на место – даже когда все улетели, воровство в магазине казалось неприемлемым.
А потом мы снова шли по улице в тишине, к которой я уже начинала привыкать и с которой почти смирилась, хотя и не могла успокоиться из-за того, что представляла себе первое свидание с Мишей совсем не таким безмолвным и бессобытийным. А потом Мише на телефон пришло уведомление, он сел на скамейку и стал играть, так что стало совсем грустно – даже плакать захотелось – и смешно: мальчик сидит и играет в любимую игру, а я плакать собралась из-за этого. И тут я вспомнила, что, хотя жизнь в городе остановилась, в галереях по-прежнему висят картины, которые, возможно, помогут нам с Мишей разговориться.
– Может, сходим в… Третьяковку? – спросила я.
– Ну можно, наверно, – сказал Миша. – Но она разве работает в девять вечера?
– Я думаю, мы теперь можем забыть о времени, Миша.
Я вышла на автобусную остановку – и вспомнила, что автобусы не ездят. В метро тоже было идти бесполезно.
– Миша, посмотри на телефоне, как до Третьяковки идти, – сказала я.
– Идти? Ты что, с ума сошла? Долго, наверно, – как еще!
– Транспорта больше нет, – сказала я. – Люди улетели на юг.
– В смысле улетели? Ты шутишь, что ли? Так, ладно, если все разъехались, можем до Третьяковки на машине добраться.
Миша сел в машину, которая стояла у тротуара. Я разместилась по соседству. Мотор гудел.
– Ты умеешь водить? – спросила я.
– У меня папа – таксист. Сто раз мне показывал, там ничего сложного.
В то, что Миша был хорошим водителем, было сложно поверить. Еще сложнее, чем представить меня у руля вертолета. Но без доверия в отношениях никак – и я с неохотой согласилась, чтобы Миша нас повез в центр.
Он зажал газ – машина взревела и двинулась. Миша объезжал препятствия в виде других остановившихся посреди дороги автомобилей. И маневрировал так минут пятнадцать, пока вдалеке мы не увидели перевернутый еще розосенью бирюзовый грузовик – он преграждал нам дорогу и был таким большим и неминуемым, как все опасности во сне. Миша резко затормозил, но мы оба понимали, что столкновение неизбежно. Я закричала – и стекла разбились вдребезги, а потом я проснулась.
Я поднялась с постели и встала у окна, за которым шел дождь. А потом села за стол и стала рисовать. Такого творческого запала у меня давно не было. Я сложила в папку восемь картин.
Утром я собрала в рюкзак учебники, тетрадки и принадлежности для школы и художки. И серую ветровку надела, «а то продует», несмотря на двадцать градусов.
В школе мне встретился классный руководитель Виктор Сергеевич, уже без крыльев, но все с тем же потерянным выражением лица. Только когда он говорил о классиках, то преображался, становился живым и веселым.
А Миша подошел ко мне, как только увидел у турникетов. Но за волосы не дернул, только сказал:
– Я вчера видел тебя. У тебя классная собака.
– Спасибо, – улыбнулась я.
Одна фраза – а стоит всего, что мы наговорили во сне!
Вечером в художке я показала осенний пейзаж.
– Очень здорово, – сказал Алексей Михайлович, потрепав бороду.
– А вообще я изобразила другие времена года, – сказала я, достала папку из портфеля и показала нарисованные ночью.
Я начала рассказывать о новых временах года: «Вы не слышали о них, но вот это – розосень: когда все розовое, а с неба вместо дождя капает розовая вода.
Другое время года – многосна. Люди не впадают в спячку, и это сезон, когда они в течение трех месяцев отсыпаются, а возможно, в остальные времена года спят меньше. В воздухе рассыпаны ароматы цветов, которые пьянят и убаюкивают, так что успокоиться и вздремнуть сможет каждый.
Вот еще одно – колоколето. Небо становится фиолетовым. Растения-колокольчики в это время года звенят, как металлические колокольчики. И если люди собираются у цветов и громко звенят, из фиолетовых туч льется дождь. А после него вырастает еще больше колокольчиков.
Я еще несколько времен года придумала и выложила рисунки в мой телеграм-канал. Если хотите, подписывайтесь! Скинула в наш чат».
Я закончила свою презентацию и думала, что меня назовут сумасшедшей. Ученики художки немного помолчали, а