Сезон 3. Зимнипух
Зима, весна, лето, осень. Так было, так будет.
Недавно мы отпраздновали мой семнадцатый день рождения. Из гостей были две подружки из художки и Миша Бородкин.
С Мишей мы начали встречаться год назад. Он подписался на мой телеграм-канал о новых временах года, а потом как-то раз пришел в школу с ноутбуком.
– Я сделал игру по твоему концепту, – сказал Миша. – Не волнуйся, я указал тебя в соавторах!
Он поставил передо мной ноутбук с надписью «Новые времена года» и сказал:
– Нажми на любую клавишу.
Я ткнула пробел – и нарисовались декорации розосени: сакура, иван-чай, клевер… Но романтичную атмосферу разрушила экшн-музыка. По экрану побежал человек с пистолетом. Правила игры были просты: когда на пути появлялся фламинго, нужно было стрелять. Врежешься – проиграешь.
– Миша, это мило, но давай не будем мучить животных, – сказала я.
– Хорошо, я еще что-нибудь придумаю.
– А другие времена года как выглядят?
– Пока только это готово.
Мы стали обсуждать, как перевести новые времена года в игру, стали гулять, ходить друг другу в гости – и однажды поцеловались.
Миша был замечательный. Он изменился, перестал играть в телефон, поступил в колледж на программиста и действительно научился водить машину.
А я хотела поступить во ВГИК на мультипликатора. Мы договорились, что будем вместе разрабатывать игры, вместе жить, растить детей, и почти не расставались – а потом поняли, что «почти» ни к чему, и решили съехаться. Но денег не было. А просить их у мамы или Мишиных родителей было неловко. Мишина мама была администратором в магазине «Пятерочка», папа – таксистом, и лишних денег в семье не водилось. А моя мама больше не работала в нескольких журналах – она писала тексты для сервисов доставки еды и вела их соцсети.
И вот как-то осенью, когда пошел дождь, мы с Мишей встретились в кафе, чтобы снова обсудить квартирный вопрос. Кофейня была украшена тыквами к Хэллоуину. Овощи весело улыбались, а Миша был мрачен, как никогда.
– Ты знаешь, я тоже ненавижу осень, – сказал Миша. – Особенно День знаний – 1 сентября. Мой любимый праздник. Ееее.
– А разве в колледже так же тоскливо, как в школе?
– Да там все то же самое: тот же подъем в семь утра, та же математика, те же учителя скучные. Только ехать до него в два раза дольше.
– Зато скоро он закончится и начнется работа!
– Да какое там. Рынок переполнен. Вообще не знаю, что буду делать. Что-то депрессуха у меня, Марусь. Тоска такая. Как бы не запить тут.
Квартирный вопрос мы так и не обсудили. Я возвращалась со свидания, смотрела на осенние тучи и переживала. Миша меня тревожил, я размышляла о том, сложится ли у нас все, если он в последнее время настроен все мрачнее. А еще я много думала о том, хорошо ли сдаем ЕГЭ, поступлю ли во ВГИК и о некоторых других аббревиатурах.
Я переживала, не поссоримся ли мы с родственниками, собирая деньги на комнату, не влюбится ли Миша в наших будущих соседей – и хочу ли я вообще с ним жить, если он такой хмурый. Как и Миша, я беспокоилась о том, смогу ли я после обучения найти работу – никаких связей в мультипликации у меня не было.
Ох, о чем я только не думала – легче было перечислить вещи, которые меня не беспокоили! А еще осень пришла некстати – когда не было денег на новые ботинки – и я вечно ходила с сырыми ногами. Я уже взрослая, не хочу беспокоить маму, но не хватало мне только заболеть перед декабрьским сочинением!
В школе не было ничего радостного. Мой любимый преподаватель Виктор Сергеевич уволился и перевелся читать школьных классиков с другими детьми. Художка, к сожалению, закончилась. Я выпустилась с дипломом, но осталась с пустотой в душе. Хотя Алексей Михайлович восхищался мной и говорил, что я его лучшая ученица, из десяти работ, отправленных на конкурсы, ни одна не получила наград – а ведь самая незначительная грамота могла бы так облегчить поступление во ВГИК! Хорошо хоть с подругами продолжала общаться – они меня поддерживали – хотя о моих интересах того же не скажешь – они давно не обсуждали живопись: одна хотела поступать на менеджмент, а другая – на юрфак.
Хлюпая ботинками, я вернулась домой, положила сушиться зонтик с вангоговской «звездной ночью», который мне нравился несколько лет назад, а теперь казался претенциозным, и погладила Бодрика. «Бодрым» его теперь можно было назвать только иронично. Целыми днями он лежал на коврике. Он прихрамывал при ходьбе, несмотря на лекарства и ветеринаров. Бодрик завилял хвостом, приветствуя меня.
– Милый, я чуть позже тебя покормлю, и тогда выйдем погулять, – сказала я. – Я очень-очень устала.
Я зашла в комнату, легла на кровать, выпила колы и поняла, что сегодня уже не выйду. Я безнадежно засыпала. На кровати валялся листок бумаги. Я начертила табличку и положила под подушку. А потом провалилась в мир снов.
В мире снов было тихо. Я сидела в неосвещенной столовой и ела зачерствевший пирожок с капустой. Я заметила, что с головы до ног перебинтована. А никаких врачей поблизости не было.
Отложив пирожок, я пошла изучать заброшенную больницу. Что-то шумело, и я направилась на шум. Поднявшись на этаж выше, я увидела лифт, который открывался и закрывался, пытаясь разжевать оставленную между дверей каталку. Я отодвинула ее, зашла в лифт и нажала цифру «1».
Лифт, кряхтя, спустился, двери открылись, и я увидела Бодрика в белом халате и со шприцем в лапе.
– Да неужели, – сказал Бодрик хриплым старческим голосом.
– Что случилось? – спросила я.
– А ты не помнишь? Твой друг Миша сел за руль, и вы врезались в грузовик. Я думал, ты уже не очнешься. Ну что ж, пойдем.
Бодрик пошел к выходу из больницы, я за ним.
Скоро мы оказались на улице и направились вглубь серого спального района. Было тихо и одиноко. Пройдя по безлюдному парку, я услышала мельтешение чьих-то лап. Под увядшей сакурой бегала белочка. Она спустилась за грушей – видимо, украденной из магазина, – а потом спрятала плод в дупле