И ударил. Не в голову, не в челюсть. Я всадил короткий удар под дугу его ребер, точно в область печени. Кулак встретил жесткое, упругое сопротивление мышц, но это было только начало.
Палов ахнул — отрывисто, резко, и в этом звуке было больше шока и неожиданности, чем боли. Он отпрянул, лицо, красное от напряжения, на миг исказилось гримасой. Но не сдался, не отступил.
С хриплым рыком он попытался накрыть меня правой рукой — широким, сметающим движением. Но этот удар был заметно медленнее, более неуклюжим. Я блокировал его предплечьем легко, почти не ощутив толчка.
И не дал ему опомниться, перестроиться. Снова зашел справа, снова — два быстрых удара в то же место, в печень. Удар, еще удар. Каждое попадание заставляло его вздрагивать всем телом, каждое выбивало из легких порцию воздуха, каждое приглушало ярость в глазах, заменяя ее сменяться нарастающей паникой и физической мукой.
Он пытался развернуться, поймать меня мощным хуком, но я держал дистанцию, кружа вокруг него, как оса. Он начал дышать ртом — прерывисто, со свистом. Движения теряли координацию, удары левой — былую точность и силу. Они были по-прежнему страшны, но уже не попадали в цель.
Финт — резкий ложный выпад в голову, имитируя прямой удар. Он инстинктивно, по привычке, приподнял руку для блока. Я тут же сменил траекторию, опустил корпус и со всего размаха, вложив в удар вес всего тела, врезал ему очередной раз в печень.
Палов сложился пополам, ухватился обеими руками за бок. По его лицу, багровому от невыносимой боли и унижения, потекли непроизвольные слезы.
Он не упал, но стоял согнувшись, издавая прерывистые, захлебывающиеся звуки, похожие на рыдания. Я отступил на шаг, готовый продолжить, если это потребуется, сохраняя боевую стойку.
— Сдаюсь! — выкрикнул он наконец сквозь стиснутые зубы, и голос его был полон лютой, бессильной злобы, стыда и боли. — Сдаюсь, черт возьми! Все, хватит!
Судья бросился между нами, высоко поднимая мою руку. Я увидел краем глаза, как тот самый мужчина в замшевой куртке, стоявший у выхода, стал смертельно бледным, развернулся и, не глядя на ринг, быстро ушел в темноту коридора.
Финал был следующим. И моим противником в нем будет Старый, у которого, я не сомневался, таких слабостей не будет.
Мы спустились с ринга. Гриша вцепился мне в плечо, его пальцы судорожно сжали мышцы, и я почувствовал, как они мелко дрожат от возбуждения.
— Красавчик! Ты просто красавчик, Сашка! — он шипел прямо в ухо, его глаза блестели, как два черных уголька на круглом лице.
Он оттащил меня в сторону, к нашей временной нише у голой кирпичной стены, где на ящике уже стояла жестяная кружка с водой. Я взял ее, почувствовав шершавость металла под пальцами, и сделал несколько долгих глотков.
— Слушай, — напарник понизил голос до хриплого шепота, оглядываясь на толпу быстро, по-птичьи, — теперь уже точно — второе место наше. Сто рублей награды. Твердых. И на тотализаторе… — он достал из кармана смятый листок и ткнул в него грязным ногтем, — я уже снял почти триста! Минус вступительный взнос, минус те деньги, что мне пришлось потратить, чтобы нас сюда пустили, но это все равно большой куш!
— Это хорошо, — кивнул я, мысленно уже находясь на ринге в финальном бою.
Гриша при виде моего почти полного равнодушия выдохнул, тоже успокаиваясь.
— Ладно, со вторым местом ясно. А вот с первым… — он кивнул в сторону, где в дальнем углу подвала, в полосе тени от высокой полки, в одиночестве сидел на табурете Старый. — Как думаешь, каковы шансы? Честно.
Я поставил кружку на ящик с глухим стуком, вытер тыльной стороной предплечья рот и подбородок.
— Нулевые, если полагаться на удачу, — ответил тихо, чтобы никто больше не услышал. — Он на пике Вен, у самого порога Сердца. Физически сильнее меня. Опыта — в десятки раз больше. Навыки несравнимы.
— Но ты же как-то победил Палова?
— У него была слабая правая рука. Считай, мне повезло. Но второй раз так повезти уже не может.
— Значит, шансов нет? — переспросил Гриша.
— Шанс всегда есть, — я пожал плечами. — Это будет очень сложно. Но я не собираюсь ему подыгрывать и не собираюсь сдаваться без боя. Мы уже получили и деньги за второе место, и встречу с Червиным. Все, что сверху, — бонус. И мне нужно знать, на что я способен против такого.
Я посмотрел на Гришу. Он мял в своих корявых, в пятнах краски пальцах потрепанный бумажник, размышляя. Под кожей на его виске пульсировала жилка.
— Ты можешь не ставить на меня, — сказал ему прямо. — Если боишься потерять вложенное. Это разумно. Мы свое уже взяли.
Напарник засопел, как раздраженный барсук, потом шлепнул бумажником по своей мясистой ладони.
— Ага, разумно. И потом всю жизнь вспоминать, как струсил в самый интересный момент, когда парень, которого я нашел, вышел в финал? Нет. — Он решительно тряхнул головой, и несколько капель пота слетели с его висков. — Я верю тебе, Саш. Не знаю, откуда у тебя эта хватка, эта… холодная голова. Но она есть. Я поставлю. Столько, чтобы, даже если проиграешь — а я говорю «если», черт! — мы сегодня не ушли в минус. А если выиграешь… — Его глаза снова загорелись знакомым азартным блеском, который я видел у него после каждой крупной победы. — Тогда мы сорвем настоящий куш!
Он протянул руку. Я посмотрел на его короткие, корявые пальцы, на сломанный ноготь на большом, потом взял его ладонь и крепко, по-мужски пожал. Его хватка была сильной, потной и честной.
— Спасибо.
— Не за что, — он хмыкнул, но я видел, как уголки глаз сморщились от короткой, смущенной улыбки. — Ты мне уже не раз нервы сберег. И кошелек пополнил. Давай сделаем это.
Мы помолчали. Я начал разминать плечи, делая круговые движения, потом потянул шею из стороны в сторону, чувствуя, как тело постепенно восстанавливается после боя с Паловым.
Усталости почти не было, только приятная тяжесть в мышцах и острая, бодрящая сосредоточенность в голове, которая вытеснила все посторонние мысли.
Я наблюдал за Старым. Он встал с табурета, сделал плавную растяжку: наклонился, положив ладони на пол, потом медленно выпрямил спину.
Его движения