Через полчаса хриплый голос снова прорезал гул толпы:
— Внимание на ринг! Финал нашего турнира! Определим сильнейшего!
Взгляды заметались между мной и Старым, который уже неторопливо, с достоинством подходил к ступенькам у своего угла ринга.
— В левом углу — боец, прошедший через все испытания этого вечера с холодным расчетом и несгибаемой волей! Опыт, ставший оружием! Старый!
Приглушенные, но полные искреннего уважения аплодисменты прокатились по подвалу. Люди хлопали солидно, без лишнего восторга.
— В правом углу — боец, ворвавшийся в наш мир, словно пламя! Молодость, скорость и невероятная хватка! Александр Пламенев — Огонек!
Теперь гул стал громче, в нем послышались выкрики, свист, кто-то хлопал громко и часто. Кто-то сзади кричал мое новое прозвище хриплым голосом: «Гори, Огонек! Жги!» Но большая часть толпы все еще хранила молчаливую сдержанность, оценивая.
Я поднялся по деревянным ступенькам, ощущая под ботинками шершавость неструганных досок. Перелез через канаты.
Старый уже стоял в своем углу, прислонившись спиной к канатам, слегка согнув колени. Руки опущены вдоль тела, взгляд направлен прямо на меня, сквозь шум и пространство.
Его глаза в резком свете ламп были бледно-серыми, в них не было ни злости, ни азарта, ни презрения — только холодная концентрация.
Я дошел до центра ринга, отмеченного потрескавшейся и затертой краской. Он плавно, без суеты, сделал шаг навстречу. Мы оказались на расстоянии вытянутой руки.
Он не улыбнулся. Просто слегка, почти церемонно кивнул. Приветствие закончилось. Больше он не сказал ни слова. Просто ждал.
Судья в черном подошел, пробормотал что-то скороговоркой о правилах, о честной борьбе. Его слова пролетели мимо моего сознания. Я кивнул, не отводя глаз от Старого. Он сделал то же самое.
Весь мир сузился до этого квадрата, очерченного канатами, до фигуры человека передо мной, до звука собственного дыхания и гула толпы, ставшего фоновым белым шумом, как отдаленный водопад.
Раздался резкий, металлический звон гонга.
Я не двинулся с места сразу. И он не двинулся. Мы стояли в трех метрах друг от друга, изучая, замершие в своих стойках. Я чувствовал, как каждая мышца в его теле расслаблена, но готова.
Он ждал. Это было ясно как день — он давал мне право сделать первый ход, чтобы прочитать мою скорость, манеру, темперамент, чтобы оценить и, скорее всего, загнать в заранее подготовленную ловушку. Его опыт и контроль над пространством ринга были абсолютными.
Но моя цель сейчас была не столько в том, чтобы победить. Я уже получил то, за чем пришел — гарантированную встречу с Червиным.
Теперь это был вызов самому себе. Испытание на прочность. Мой новый стиль — этот бешеный, неудержимый напор, который я начал оттачивать в последних боях, навязывая свою волю, — сработает ли он против такого мастера?
Сможет ли грубая сила, помноженная на скорость и агрессию, подавить виртуозную технику и железную выдержку? Или я сам окажусь тем, кого подавят?
Раздумывать дальше было бессмысленно. Мысли прояснились, сжались до холодного импульса. Ждать — значит, отдавать ему контроль. Значит, играть в его игру. А я свою игру только начинал создавать.
Рванул вперед. Первая комбинация — короткий, хлесткий джеб левой в голову, чтобы проверить реакцию, измерить дистанцию, и сразу же, не оттягивая кулак до конца, низкий, с разворота корпуса, боковой правой в ребра.
Я не ждал результата. Как только кулаки завершили траекторию, я уже смещался влево, меняя угол атаки, уходя с центральной линии, и выбросил очередную серию — резкий апперкот снизу, хук с той же правой, снова быстрый джеб левой.
Это был тот самый напор. Безостановочный, как непрерывный поток воды, обрушивающийся на скалу. Каждый удар был продуман, нацелен в уязвимые места: солнечное сплетение, ребра, челюсть.
Но главным была не их индивидуальная сила, а частота, плотность и полное отсутствие пауз. Я не давал противнику пространства для маневра, не давал и доли секунды на оценку и реакцию. Захватывал инициативу полностью, давил своей волей, своим ритмом, заставляя только обороняться.
Старый отреагировал. Но не так, как Палов или другие. Он отступал структурно, короткими выверенными шажками, всегда оставаясь в идеально устойчивой боксерской позиции.
Его блоки были максимально экономными — легкое отклонение предплечьем, смещение корпуса на сантиметр в сторону, едва заметный наклон головы. Мои удары пролетали в миллиметрах от его кожи, свистели в воздухе, но не касались. Он не парировал с силой, он растворял атаки.
И все это время его бледно-серые глаза, не отрываясь, следили не за моими кулаками, а за плечами, за поворотом бедер, постановкой стоп. Он читал намерение еще до того, как оно становилось движением. Он видел скелет моей атаки, прежде чем на нем нарастала плоть.
Первую минуту-полторы, я формально вел. Толпа ревела, подогревая атаку, выкрикивая мое прозвище. Я чувствовал, что тело работает как хорошо смазанный, послушный механизм, мышцы сокращаются и расслабляются без задержек, ноги легко несут по упругому брезенту.
Но я также чувствовал нарастающую, тревожную пустоту. Мои удары не встречали сопротивления попаданий — они встречали идеальную, скользкую, уклончивую защиту.
Я не тратил силы впустую, бил по-прежнему точно, но все равно не наносил никакого ущерба. Это было как атаковать в воду.
И вот, почти незаметно для зрителя, но абсолютно явно для меня, что-то изменилось. После очередной моей серии из трех ударов, которую он парировал, лишь слегка отклонившись всем корпусом назад, Старый не просто вернулся в нейтральную стойку.
Он сделал короткий шаг вперед, вклинившись в микроскопическую паузу между моими атаками, когда я переставлял ноги для нового захода. Его левая рука метнулась вперед, отбила мое запястье в момент, когда я готовил следующий джеб.
Движение было резким, точным, сконцентрированным в кисти и предплечье, и оно нарушило мой баланс и траекторию на долю секунды.
Этой доли хватило. Его правый кулак вышел вперед коротким, прямым, безо всякого замаха ударом. Я едва успел среагировать, инстинктивно подставив плечо и слегка развернувшись.
Удар пришелся точно в середину плеча. Правая рука на мгновение онемела, потеряла связь с телом.
Я отскочил назад, инстинктивно разрывая дистанцию, тряхнул онемевшей рукой, чтобы вернуть чувствительность. Инициатива, та самая иллюзорная инициатива, которую я держал, была потеряна.
Старый не стал сразу наседать, воспользовавшись моментом. Он снова занял свою нейтральную, спокойную стойку в центре ринга. Но я знал, что он уже прочитал мой стиль. Понял его механику, ритм, слабые точки.
И когда я, более осторожно и обдуманно, снова