– Вам больше сорока? – удивилась та, больше намереваясь сделать комплимент, чем в действительности поражаясь услышанному.
И это сработало: женщина порозовела, выпрямила спину и поправила свитер, который и так хорошо сидел.
– Скажешь тоже, не больше сорока, – улыбнулась она, засыпая мелочь в кассу. – Забирай хлеб, не отнимай мое время.
– Но там же не хватает…
– Потом занесешь, – отмахнулась продавщица, снова усаживаясь на стул за прилавком. – Иди-иди, не стой.
Варя, теперь и вправду удивленная, схватила хлеб и быстро выбежала на улицу, не дожидаясь, пока добрая женщина передумает.
– Спасибо! – раздалось на прощание, прежде чем дверь разделила их.
И только теперь Варя поняла свою ошибку.
На улице стоял крепкий мороз, и еще теплая буханка имела риск превратиться в ледяной кирпич раньше, чем попадет домой. А размороженный хлеб – это совершенно другой вкус, совсем не такой, который любила.
Решение пришло быстро: она чуть расстегнула куртку, ощущая, как под нее ползет холод, и сунула буханку за пазуху, быстро застегивая обратно. Когда-то именно так отец носил Варину сменную обувь, чтобы она не остывала перед занятиями и не приходилось потом греть ее собственными ногами, еще не дай бог заболеть из-за этого.
От мимолетного воспоминания внутри стало так тепло, что запущенный холод мгновенно исчез. Казалось, все это случилось в прошлой жизни. Не с ней.
До школы от магазина было рукой подать. Впрочем, в этом поселке до всего было рукой подать, и этот факт Варе нравился: не приходилось коченеть от холода, добираясь до другого конца за Славой и потом обратно.
Подходя к школе, она увидела на крыльце столпившуюся компанию школьников, и без труда различила родной ярко-оранжевый шарф. Брат же ее не замечал, увлеченно рассказывая что-то мальчику в очках. Варя уже хотела позвать его, но резко передумала, решив, что не хочет портить этот момент. Ей казалось, что мальчику вроде Славы будет стыдно, что его водит в школу сестра, когда он сам может добраться. Но проблема была в том, что оставлять его одного было просто опасно.
Дети помахали друг другу руками и медленно разбрелись в разные стороны, а он остался стоять, не шевелясь. Даже мешок со сменкой бессильно лежал на полу, и он не пытался его поднять.
– Слава! – крикнула Варя, бросаясь в его сторону.
Ее брат умел ходить, бегать и прыгать, отлично различал речь и мог сам говорить, а еще хорошо писал диктанты. До тех пор, пока в мозгу что-то не перемыкало, и он застывал посреди комнаты, плача от бессилия, что не может передвинуть ногу.
Мозг поврежден. Здоровые клетки могут взять часть функций на себя, но, скорее всего, медленно и они начнут отмирать.
Через несколько лет Слава должен был умереть, если раньше не попадет под машину, перевернет на себя кипяток или упадет с лестницы, свернув шею.
Это сказали врачи родителям, когда ему было полтора. В декабре ему исполнилось семь, и он все еще не лежачий, без ИВЛ и даже сам ходит и учится в школе. И у него есть все шансы прожить дольше, пока мозг позволяет.
– Слава! Ты меня слышишь?
У него почти не было проявлений болезни, влияющих на восприятие: да, иногда Слава не мог выбрать между вилкой и ложкой или терял смысл сказанного, не улавливая некоторые звуки, но тогда он доставал красную карточку, и ему с радостью помогали, не делая из ребенка инвалида. Не создавая гнетущей атмосферы и жизни в ожидании конца.
Но не в том случае, когда он не мог подчинить себе даже один палец, не то что целую руку.
На протяжении двух лет после постановки диагноза Варя каждую ночь вставала в уборную и слышала, как мама тихо плачет на кухне, а папа ее успокаивает. Потом, видя, что Слава мало чем отличается от сверстников в саду, она немного успокоилась.
Но все еще смотрела на Славу, как на ходячий труп.
Варя присела напротив брата, заглядывая ему в глаза: ясные, все понимает, не закатились. Судорог тоже нет.
– Скажешь что-нибудь?
Брат не двигался, однако обычно во время приступов мог говорить. Хотя и с большим трудом, но именно речь помогала ему расшевелить остальное тело.
– Д-д-дима, м-м-ен-н-я…
– Что?
Варя не станет ему помогать и угадывать. Он такой же мальчик, как и другие семилетки, а в таком возрасте не помогают разговаривать. Она была уверена, что чем меньше она заостряет внимание на особенностях Славы, тем менее больным он себя чувствует. Да, ему сложнее дается эта жизнь, но бегать за ним вечно никто не сможет. Ему нужно учиться, чтобы не отличаться от остальных. Уметь справляться с самим собой самостоятельно.
– П-осадили, или, или да…
– Куда вас посадили?
– З-за парту, одну, двое, да.
Иногда в такие моменты заплетался и язык, а изо рта непроизвольно вылетали неподходящие слова. Но именно речь запускала тело, и Слава должен был говорить как можно больше.
Варя кивнула.
– Вы подружились с этим Димой? Чем он увлекается, какие игры любит? – как ни в чем не бывало спрашивала она, не обращая внимания на слезы брата.
Это нормальная реакция. Ему тяжело, поэтому и плачет. Не стоит зацикливаться на этом.
– Брат, давал, стер, растр…
– «Бравл Старс»? Так у вас уже есть общий интерес, получается?
Вместо ответа он едва заметно кивнул и шмыгнул сопливым носом. Варя достала из кармана бумажный платок и протянула ему.
– Вытри.
Глаза его округлились и намокли еще сильнее. Она видела, как быстро капли замерзают на его щеках, и произнесла настойчивее:
– Вытирай. Ты же не хочешь, чтобы все увидели, как ты плачешь, правда?
Слава задрожал. Непонятно, от холода, рыданий или судорог, но не упал – а это можно было считать победой. Варя держала платок на уровне его груди, и чтобы забрать его, потребовалось бы поднять руку. Потребовалось перебороть себя и собственный мозг. Показать, кто здесь хозяин.
Во время каждого приступа та задумывалась, как же люди на самом деле не ценят послушное тело и мозг, дающий нужные команды. Как забывают, сколько процессов должно пройти в организме, чтобы ты просто поднял руку. И как на самом деле ужасно, когда на одном из этапов случаются сбои.
При взгляде на Славу казалось, что каждый сантиметр поднятой руки доставляет ему невыносимую боль. Врач