— И даже если она не умрет, это всего один ребенок. Ты хочешь, чтобы у тебя всю жизнь был всего один ребенок?
— Ты хочешь, чтобы я опять взял другую жену? — Мужчина отошел от фонарного столба, оглядел зеленую листовку, кивнул и перешел к следующему фонарю. Издалека я различил на бело-зеленой листовке надпись: «Надежда-93».
— Я же тебя не принуждаю. Не захочешь жениться, что-нибудь придумаем. Можно просто сделать так, чтобы она забеременела. — Она хлопнула по тыльной стороне ладони. — Не может быть, чтобы мудрость так оскудела, что нам придется искать ее на небесах.
— Лай лай, муми. Никогда.
— Не спеши отказываться. Знаю, ты сейчас подумал о том, что случилось с Фуми, но…
Стоило ей упомянуть Фуми, и я перестал ее слышать. Только видел, как шевелятся ее губы.
Она похлопала меня по плечу.
— Акин? Ты слушаешь? Почему не отвечаешь?
Я схватился за лоб, постукивая ногой в такт пульсации в голове.
— Муми, ты и так уже разрушила мою жизнь.
Она раскрыла рот.
— Акинйеле, что ты такое говоришь?
— Хватит лезть в мою жизнь, ема да соро ми мо [42], слышишь?
— Ты заболел? Что я такого сказала?
Я встал.
— Никогда больше не заводи разговор на эту тему. Никогда. Лай лай.
— Я? Акин, ты как с матерью разговариваешь? Акин? Акинйеле? Аби, ты что, уходишь, Акин? А ну вернись! Акин, я с тобой разговариваю! Не слышишь, что я тебя зову? Вы только на него посмотрите. Акинйеле!
Я не обернулся.
37
Когда отец вспоминал мою мать и говорил о своей любви к ней — а это случалось редко, — он всегда добавлял: «Йеджиде, оро ифе би аданво ми» [43]. Он делал акцент на этой поговорке, будто хотел, чтобы я ее запомнила, даже если бы забыла все остальное. Он, видимо, считал, что извлек этот урок из отношений с матерью и ее смерти и должен был передать мне эту мудрость. «Йеджиде, любовь — это испытание». Я никогда не понимала, что это значит, и не спрашивала, догадываясь, что он снова пустится в описания страданий матери, которые та понесла по моей вине. К подростковому возрасту я перестала слушать его ужасающие рассказы о том, сколько крови она потеряла, но так никогда и не смогла забыть его взгляд, когда он говорил о ее смерти. Он будто оценивал меня, пытался определить, стоила ли я всего, что он потерял.
За годы я слышала эту поговорку много раз от разных людей, но до сих пор не понимаю, о чем она. В каком смысле любовь — это испытания? Какова цель испытания? Кто его проводит? Я верила, что любовь проявляет в человеке все хорошее, облагораживает его и подсвечивает лучшие качества. Даже узнав, что Акин держал меня за дурочку, я некоторое время продолжала верить, что он меня любит и поэтому непременно поступит правильно и благородно. Я верила, что он посмотрит мне в глаза и извинится.
И я ждала, когда это произойдет.
Когда Дотун зашел в нашу спальню после того, как Сесану поставили диагноз, и сказал, что ему жаль, что Акин так и не вылечился от импотенции, я сразу догадалась, что он думал, будто я знала, что Акин ездил в Лагос не в командировки, а к урологу в университетскую больницу. Я же не знала ничего про уролога, прописанные лекарства и пройденные процедуры. Но в тот вечер, решив, что, когда жизнь над тобой смеется, надо посмеяться в ответ и притвориться, что поняла юмор, я кивала и притворялась умной — мол, да, я давно сама обо всем догадалась. И все же я думаю, что Дотун все равно понял, что мой брак построен на лжи.
Вопреки всему я не сомневалась, что Акин меня любил. А поскольку любовь — испытание, выявляющее в людях лучшее, убеждала себя, что муж скоро придет ко мне и объяснится. Я направляла все силы на лечение сына, но в то же время продолжала ждать, когда Акин во всем признается.
После того как он застал меня в постели с Дотуном, я думала, он поговорит со мной прямо, извинится, признается, что у него проблемы, которые умудрялся от меня скрывать, и будет умолять меня остаться. Но он, кажется, решил продолжать притворяться всю жизнь. Мне было трудно с этим смириться. Даже когда я переехала в другую комнату и перестала с ним разговаривать, я все еще верила, что знаю, кто он на самом деле, что под маской обмана и предательства скрывается знакомый мне человек. Тот, кто никогда не позволил бы мне умереть, не сказав мне правду.
За несколько недель до первого приступа серповидноклеточной анемии у Ротими я наконец поняла, что Акин готов врать мне всю оставшуюся жизнь, если будет думать, что это сойдет ему с рук. Когда Ротими положили в больницу и я поехала домой, не оставшись с ней на ночь, я понять не могла, как он мог просить меня остаться. Неужели он не понимал, что я устала от вердиктов врачей, плохих новостей, хороших новостей, мрачного молчания, заверений, похлопываний по плечу, призванных облегчить плохие новости и подкрепить хорошие? Оламида, Сесан, теперь Ротими: все это время мне казалось, будто я зависла над краем пропасти, и сейчас мне это так надоело, что я хотела лишь одного — наконец упасть.
Когда Ротими выписали и они с Акином вернулись домой, я посмотрела на него другими глазами. Он не изменился, нет; я просто поняла, что никогда толком его не знала. Я усомнилась в любви, в которой когда-то была так уверена, и пришла к выводу, что он женился на мне, потому что считал меня наивной.
За неделю до президентских выборов я решила, что настало время для откровенного разговора. Акин сидел в гостиной с Ротими и смотрел по телевизору дебаты двух кандидатов. Я не видела смысла дожидаться конца дебатов: я и так ждала три года, пока он придет и объяснится. Мне даже казалось, что я должна нанести удар, когда он будет ждать его меньше всего, чтобы не дать ему возможности вывернуться. Я села в кресло напротив, заняв выгодную позицию. Хотела увидеть эмоции на его лице и оценить, как он отреагирует на мою засаду.
— Скажи, Акин, правда ли, что ты не можешь… что ты не можешь… Акин, ты импотент?
Как же мне хотелось, чтобы из уважения ко мне он прямо ответил на мой вопрос, когда я наконец спросила его об этом в лоб.