Я ждала, глядя, как Ротими забирается к нему на колени. Ведущий дебатов говорил о влиянии программ структурной адаптации Международного валютного фонда на нигерийское общество.
— Когда Дотун тебе рассказал? — наконец спросил Акин и подтянул Ротими к себе.
— Перед тем как рассказал, что ты попросил его меня соблазнить.
Мы говорили спокойно; в наших словах не было ни страсти, ни накала. Мы словно обсуждали дождь, который шел все утро. Акин закинул ногу на ногу, затем переложил ноги по-другому, а я думала о том, какой путь нам пришлось пройти до этого момента, когда мы наконец сели друг напротив друга в гостиной и впервые спокойно обсудили его импотенцию.
Я подумала о Фуми. Вспомнила, с какой уверенностью Акин утверждал, что я не беременна, еще до того, как врачи диагностировали у меня ложную беременность.
Акин сморщил нос.
— Что будешь делать? — спросил он.
Я чуть не улыбнулась. Он совсем не изменился. По-прежнему избегал правды, отвечая вопросом на вопрос. Я почти обрадовалась его типичной реакции.
— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала я. — Акин, это правда?
Он закрыл лицо руками, словно не в силах был вынести мой взгляд. Меня ничуть это не тронуло; я хотела только одного — услышать его признание.
— Акинйеле, зачем ты прячешь лицо? Посмотри на меня и ответь на вопрос.
Он убрал руки и схватился за горло, будто хотел сам себя удушить. Мне было его совсем не жалко. Да и как я могла его жалеть? Этот человек весь первый год нашего брака смотрел мне в глаза и лгал, что все пенисы разные: некоторые твердеют во время секса, а некоторые нет. Он говорил об этом так спокойно, так непринужденно вплетал это в разговор, и я поверила, что все мужчины рассказывают об этом своим женам-девственницам. Ему даже не пришлось врать, чтобы меня обмануть. Теперь я поражалась своей наивности.
— Йеджиде, зачем ты вынуждаешь меня говорить то, что и так знаешь?
А что я знала? Я знала, что раньше так же усердно поддерживала его ложь, как он сам, пожалуй, даже усерднее, ведь Акин сам себе признавался, что врет, а я — нет. Я не могла себе в этом признаться, пока Дотун не сказал правду вслух. Ведь Акин был любовью всей моей жизни. До того как у меня появились дети, он был моим спасением от одиночества; я не могла допустить, что он не идеален. Поэтому я прикусывала язык, когда клиентки говорили о сексе, и разрешала ему взять себя за руку, когда он говорил врачу, что с нашей сексуальной жизнью все в полном порядке. Я убеждала себя, что делаю это из уважения к мужу. Что мое молчание значит, что я хорошая жена. Но больше всего мы врем себе. Я прикусывала язык, потому что не хотела задавать вопросы. Мне было удобно считать мужа достойным доверия; верить порой проще, чем сомневаться.
— Прости меня, — сказал он, поглаживая Ротими по головке.
В тот момент я поняла, что не добьюсь от него прямого ответа, даже если приставлю нож ему к горлу.
— Фуми ты тоже одурачил? — спросила я.
Он покачал головой:
— Она была не такая, как ты.
Я вздохнула:
— То есть не дура?
— Не девственница.
Мне больше было нечего сказать; я встала и вышла из гостиной. А он даже не попросил меня хранить его тайну: знал, что я никому не расскажу.
Страну охватило предвыборное волнение, и вопреки себе я тоже ему поддалась. В дни накануне выборов ходила и напевала агитационные песенки. Ийя Болу все-таки уговорила меня зарегистрироваться на голосование. С приближением выборов у меня возникло непривычное ощущение, будто я на что-то влияю.
В субботу Ийя Болу приехала к нам домой в семь утра. Она была очень взбудоражена и просила меня поторопиться, чтобы успеть на участок к восьми. Акин зарегистрировался на ближнем к офису участке на круговом перекрестке и уже уехал голосовать. Примерно в половине девятого я привязала Ротими к спине, и мы вышли из дома.
На участке собралось уже несколько сотен человек. Мы проголосовали, сели в тени мангового дерева и в ожидании подсчета голосов начали обсуждать скорую свадьбу племянницы Ийи Болу. Свадьба должна была состояться через две недели, но мы планировали приехать в Баучи за несколько дней: Ийя Болу хотела помочь семье брата с праздничными приготовлениями.
Когда начальник избирательного участка в очках, закрывавших пол-лица, наконец объявил результаты, раздались аплодисменты и кто-то закричал: «Ура, Нигерия!» Я поддалась эйфории и бросилась пожимать руки незнакомым людям. Казалось, будто мы вместе пережили долгое и утомительное путешествие.
В день своего отъезда в Баучи я нарядила Ротими в фиолетовое платье без рукавов. Акин внизу возился с машиной. Он взял отпуск и решил на пару дней поехать в Лагос. Я не спрашивала, зачем ему в Лагос: не хотела знать. Акин купил Ротими нарядное платье, потому что думал, что на ее день рождения я приглашу гостей. Никаких гостей я приглашать не собиралась, но платье Ротими понравилось. Она надевала его, проводила ручками по кружевному лифу и улыбалась.
Тем утром я одевала ее дольше обычного: она раскапризничалась, потому что я рано ее разбудила, чтобы выехать из дома до шести. Я уговорила ее надеть туфли, усадила на туалетный столик и стала пудриться. Закончив, слегка припудрила ей лобик тальком. Она не шевелилась, когда я втирала тальк в кожу. Я села на табуретку и накрасила губы розовой помадой, заглянула в зеркало убедиться, что не запачкала зубы, а Ротими наклонилась и прижала пальчик к моей верхней губе. Затем потянула руку к своим губам; я думала, она станет сосать палец, но она провела им по нижней губе, притворяясь, что красит губы.
— Какая умная девочка, — сказала я.
Она снова коснулась моих губ, чтобы взять еще помады. Ее мягкий пальчик скользнул по моей нижней губе, прикосновение было легким как перышко. Когда она закончила красить губы, я усадила ее на колено, чтобы она посмотрела в зеркало, но Ротими даже не взглянула. Она повернулась ко мне и принялась крутить головой, пытаясь поймать мой взгляд, будто я была единственным зеркалом, куда ей хотелось смотреться.
— Ты на свете всех милее, — сказала я дочери, которой никогда не рассказывала сказки. Рассказывать сказки и петь песенки больному ребенку казалось бессмысленным, поэтому я даже не начинала. Мне не нужны были сказки; я хотела, чтобы она была здорова. Хотела вылечить ее, спасти. А когда она