Татищев молчал несколько секунд, глядя в одну точку и прокручивая в голове возможные ходы. Наконец он поднял на меня глаза и произнёс уже без прежней резкости, но с настороженностью:
— Вы же понимаете, сударь, что из-за этого визита у меня могут быть серьёзные неприятности… тут ведь, — он запнулся на долю секунды и добавил тише, — не всё от меня одного зависит. За многим здесь следят.
Я прекрасно понимал, о каких именно «неприятностях» говорил доктор. За всем этим слишком явственно проступала одна и та же тень. Визит к ревизору, несомненно, был бы истолкован городским главой как непозволительная вольность и выход из-под контроля.
— Ну, полагаю, если вы отклоните визит, то проблемы у вас могут быть не меньше, а даже и больше, — ответил тогда я.
Глава 10
Татищев ничего на это не сказал. А я, будто бы между делом, поёжился.
— Вот холодно всё-таки, сударь! — сказал я, переводя разговор на пустяки. — А слава Богу, у нас хоть не до тридцати градусов опускается. Я слыхал, в Сибири бывает и такое… кошмар, право слово.
Татищев аж дёрнулся, словно от пронизывающего ветра, словно он ощутил теперь же сибирский мороз своей кожей. В этом движении были и понимание, и страх. А еще — мгновенная оценка того, что может последовать. Мой намек был истолкован верно.
Доктор помолчал секунду, потом ещё одну, но все-таки сдался:
— Хорошо. Я… я принимаю приглашение Алексея Михайловича. Буду сегодня же, к вечеру.
Я лишь коротко кивнул, не позволяя ни торжеству, ни удовлетворению отразиться на лице.
— Отличное решение, — ответил я. — Право, отличное. Всего вам хорошего, господин Татищев.
Я развернулся и пошёл прочь от калитки, не оглядываясь.
Я прекрасно понимал, почему Татищев назначил визит именно на вечер. Это был чистый расчёт — в сумерках меньше случайных свидетелей. Татищев не хотел, чтобы его заметили и побежали с докладом к городскому главе.
И вместе с этим я ясно видел и другую сторону: вечер удобен ему, но опасен для меня. В темноте удобно не только приходить, но и исчезать. Если кому-то покажется, что я слишком много узнал, то именно ночь станет самым удобным временем, чтобы меня просто убрать.
Я пошёл обратно к постоялому двору уже не спеша, намеренно выбирая путь подлиннее. Хотелось ещё раз взглянуть на город, проникнуться его нуждами, пропитаться этими картинами и звуками. У одной из ям на дороге застряла телега, и извозчик, по колено в грязи, ругался на чём свет стоит, а прохожие только качали головами и шагали себе мимо. Ни чинить дорогу, ни помогать здесь никто не собирается.
У колодца две женщины спорили с водовозом, который требовал лишнюю копейку за ведро.
— Да сколько ж можно, батюшка, это ж не вода, это ж слёзы наши… — причитала одна из них.
Но водовоз только отмахивался и тянул своё.
Мимо меня прошёл городовой с покрасневшим лицом и в облаке винных паров. Он едва держался прямо, но при этом смотрел на всех так, будто именно он здесь хозяин, и исключительно потому ни в чём себе не отказывает. Привык, стало быть, что за это его не наказывают, а только лишь больше боятся.
Эти мелкие, вроде бы незначительные картины складывались в одну. Всё это можно было бы прекратить, если бы власть воспринималась как служение, а не как выход к кормушке. Эта мысль саднила почти физически, будто заноза под кожей.
В задумчивости я подошёл к постоялому двору и поднялся по скрипучей лестнице к нашей комнате. Дверь была закрыта, но не на щеколду. Войдя, я сразу увидел, что Алексей Михайлович не спит. Он сидел на кровати, опершись локтями на колени, и пальцами медленно тёр виски, словно пытался унять боль.
— Ну, как у вас самочувствие, Алексей Михайлович, как спалось? — спросил я.
— Плохо мне спалось, — признался он без всяких прикрас. — Совсем дурно. Ворочался, думал… всё казалось, что вот-вот кто-то постучит или войдёт. Голова гудит, будто колокол. И не от болезни одной это, а от всего, что вокруг происходит.
Ревизор замолчал, провёл ладонью по лбу.
— Отчего же вы не спали-то? — спросил я, снимая шинель и аккуратно вешая её на спинку стула.
— Да не до сна мне было… Ждал от вас дурных новостей. Ну, выкладывайте, как вы сходили. Однако ж я рад уже тому, что вы вернулись целым.
Я подошёл к столу и стал выкладывать на него покупки — завёрнутый в холстину хлеб, узелок с крупой, кусок солёного сала.
— Вот, как видите, Алексей Михайлович, удалось кое-что прикупить, чтобы мы с вами не остались без ужина, — сказал я.
Ревизор посмотрел на стол, нахмурился.
— А почему это мы должны были остаться без ужина? — уточнил Алексей, явно смутившись самой постановкой вопроса. — Я вот как раз вас ждал и хотел пригласить вас поесть вместе со мной.
Я сел напротив Алексея.
— А потому, Алексей Михайлович, что перед моим выходом в город хозяин двора сообщил мне, что содержание наше никто более не оплачивает. Кормёжку отменили, и проживание тоже теперь за наш счёт.
Слова мои повисли в воздухе.
— Ах вот оно как! Экие же гады… — прошипел ревизор сквозь зубы.
— Это первый их открытый ход, — добавил я спокойно. — Перекрыли кислород, чтобы вы сорвались или уехали. Поэтому я и прикупил нам поесть, а заодно кое-что узнал. Например, в лавке, где я брал эти продукты, практикуется недовес под прикрытием таксы.
Ревизор вскинул бровь.
— И сколько?
— Почти на четверть.
Алексей тяжело выдохнул, растирая колени ладонями.
— Это уже не жульничество, — признался он. — Это уже не лавочная хитрость… это налог бандитский какой-то!
Я тут же коротко рассказал Алексею Михайловичу о том, что произошло в лавке. Поведал, как заметил подложенную щепку и «случайно» попросил перевесить товар. Как добился того, что лавочник сам себя выдал перед очередью, а после вынужденно закрыл лавку.
Мне было важно, чтобы ревизор понял не только то, как тут ловчат торговцы. Пусть сам уразумеет, что я умею вскрывать такие вещи чисто, не поднимая шума.
Алексей слушал внимательно, пальцы его медленно постукивали по столу.
— Надеюсь, вы там не устраивали скандал и не выявили себя? — уточнил он, подняв на меня взгляд.