Ревизор, как мы и договорились, не ответил ни слова. Алексей Михайлович лишь поморщился, изображая ту самую слабость, которой от него ждали.
Выпрямившись, Татищев выдержал короткую паузу и, словно уже формулируя запись для бумаги, произнёс:
— Хм… реакции замедленные…
— Доктор, позвольте, — невозмутимо вмешался я. — Господин ревизор говорить не будет, от этого ему только хуже теперь. Однако мы успели обменяться знаками до вашего прихода, и все вопросы, касающиеся его состояния, теперь вы можете адресовать мне.
Татищев повернулся ко мне и несколько секунд молча смотрел. Прикидывал, сколь большой я стану помехой в задуманном предприятии.
— Любопытно, — произнёс он с лёгкой, холодной иронией. — И на каком основании вы решаете, кто будет отвечать вместо больного? Не медикусу ли о том и судить?
Это был чистый, сухой, прощупывающий вопрос, не имевший никакого отношения к реальной медицине.
— На том основании, что я провел время у его постели значительное. На основании здравого смысла и в интересах его здоровья, — тотчас пояснил я.
Усмешка вернулась на лицо доктора. Он явно упивался тем, что, по его мнению, положение переменилось не в мою пользу. По крайней мере, именно так Татищев это видел.
— Что ж… посмотрим, насколько вы готовы говорить за него, — проговорил он с едва заметной насмешкой.
Татищев придвинул стул ближе к изголовью кровати и сел так, что его плечо оказалось почти напротив лица ревизора. Меня же он тем самым демонстративно оставил в стороне, за спиною. В этом жесте чувствовалась продуманная нарочитость: говорить со мной доктор явно не собирался.
Голос у Татищева изменился и стал суше, деловитее.
— Хорошо. Начнём с простого, — произнёс он после короткой паузы. — Господин ревизор, откройте глаза, это ненадолго. Посмотрите на меня. Следите взглядом.
Ревизор не шевельнулся, лишь медленно и рассеянно моргнул, словно и это давалось ему тяжело. Я же про себя подумал, что лучше бы он застонал и хоть попытался что-то сделать в ответ на просьбу.
Татищев выдержал паузу, ни на миг не потеряв внешнего самообладания.
— Так… контакт затруднён, — последовало заключение.
Фраза легла в воздух, как готовая строка для рапорта. Я ясно увидел, как легко она могла бы обрасти подписью, печатью и вполне осязаемыми последствиями.
Доктор снова повернулся ко мне и окинул выжидающе-профессиональным взглядом, в котором уже не было ни сочувствия, ни сомнений.
— Скажите, сударь, раз уж вы за него говорите… — вкрадчиво начал Татищев. — Алексей Михайлович и ранее вёл себя подобным образом? Случались ли у него периоды рассеянности, забывчивости, раздражительности?
Я прекрасно понимал, что доктор буквально в каждом слове выстраивает ловушку, стараясь спровоцировать меня на оговорку и тем самым вынудить оступиться.
— Нет, — невозмутимо ответил я, слегка покачав головой. — Не замечал. Состояние вызвано болезнью, не более того. Алексей Михайлович утомился от боли.
Я постарался подчеркнуть последнее слово, но не для доктора, а для ревизора. Татищев принял мои слова к сведению и почти незаметно усилил напор.
— Однако сейчас он не отвечает на обращение и, по-видимому, не в состоянии ясно формулировать свои мысли, — продолжил он. — Вы это подтверждаете?
Вопрос был поставлен так, что любое утвердительное слово превращалось бы в готовое признание.
Вот же ловко он выстроил осмотр!
Я на миг даже почувствовал, как между нами натягивается тонкая, почти незримая нить его давления, будто он хоть и осторожно, но настойчиво подтягивал меня к нужному ему ответу.
Татищев чуть отвёл взгляд, словно делая внутреннюю помету, и проговорил себе под нос, однако так, чтобы я слышал:
— Весьма характерная картина… хм… — шепнул он с деланой задумчивостью.
Затем он снова заговорил в полный голос, и в его словах уже открыто засквозило спокойное, уверенное превосходство.
— В подобных случаях я обычно рекомендую временное отстранение от нагрузок, связанных со службой, покой и наблюдение, — заключил он с видом человека, считающего вопрос решённым.
Я с холодной ясностью понял, что одних осторожных ответов уже недостаточно. Татищев не собирался отступать и методично вёл дело к вполне определённому исходу — отстранению Алексея, якобы по медицинским показаниям.
Затем Татищев потянулся к своему саквояжу и достал оттуда бумагу установленного образца, перо и чернильницу. Формально его «осмотр» подошёл к концу, и теперь доктор намеревался всё зафиксировать на бумаге.
Алексей Михайлович, лёжа на кровати, смотрел на меня напряжённым взглядом, уже готовый в любую минуту вмешаться в происходящее. Но я медленно покачал головой, давая ему понять, что пока вмешиваться не следует. Ну, разбор полётов проведём с ним потом.
Сам же я уже понял, что весь план нужно поворачивать иначе.
Теперь, окончательно убедившись в намерениях доктора, я, напротив, решил не мешать ему. Остался на месте, позволяя Татищеву спокойно продолжать, и лишь внимательно наблюдал за тем, как он устраивается у тумбы, готовясь писать.
— Продолжайте, господин Татищев, — холодно сказал я. — Раз уж вы начали.
Доктор слегка приподнял брови, явно не ожидая такой перемены тона. Привычная уверенность Татищева на мгновение дала сбой. Он, по-видимому, рассчитывал на наше сопротивление, а теперь получил согласие.
Я не стал торопить его, напротив — дал ему время закончить начатое, понимая, что каждое написанное им слово заставлю сработать не на него, а против.
— Формулировки у вас, как вижу, вполне определённые, — заметил я. — Вы уверены, что готовы поставить под ними свою подпись?
— Я как врач должен сделать заключение, — пояснил Татищев с прежней уверенностью и даже некоторой напускной скукой, снова берясь за перо.
— Именно поэтому я и задал вам этот вопрос, — спокойно продолжил я, не перебивая его. — Вы ведь осознаёте, что это уже не устная рекомендация, а официальный документ?
— Никак ума не приложу, о чём вы толкуете, сударь? — попытался возмутиться доктор, но рука его при этом не отрывалась от бумаги.
— Только о том, что стоит быть особенно точным, — сказал я мягко. — Такие бумаги ведь нередко отправляются дальше, чем предполагает их составитель.
Татищев, словно в противовес моим словам, подвинул бумагу ближе к себе и, чуть помедлив, вновь обмакнул перо в чернила.
Затем на миг откинулся на спинку стула, будто собираясь с мыслями, после чего снова наклонился к листу, решив завершить начатое.
— Я… был уведомлён, что состояние господина ревизора вызывает опасения, — сказал он уже осторожнее, не отрывая взгляда от бумаги.
— Уведомлены кем? — уточнил я, наблюдая за его рукой.
Татищев на секунду замялся, и эта короткая пауза оказалась красноречивее любого ответа.
Он явно подбирал слова, понимая, что, если бы его деятельность обходилась без всяких схем, единственное официальное уведомление о состоянии ревизора могло исходить только