5. Городская среда: бытовое вымогательство (водовоз), систематическое пьянство и попустительство городового, запущенность дорог. Признаки безнаказанности при преступном покровительстве сверху.
Слова про «покровительство сверху» были, по сути, самым важным. Я видел это ещё днём, когда случилась неприятная ситуация на мосту, слышал в лавке, аптеке… а теперь система будто бы провела жирную линию под всем увиденным и услышанным, превратив это в массив данных, как бухгалтер под итогом месяца.
Ключевая гипотеза (вероятность: высокая):
Срыв ревизии планируется процедурно, без прямого насилия. Основная линия атаки:
— медицинская фиксация недееспособности;
— дискредитация через «непристойное поведение/самоуправство»;
— изоляция от свидетелей и каналов снабжения;
— вынуждение к поспешному отъезду.
Дополнение к гипотезе (вероятность высокая):
Роль доктора Татищева в текущей фазе конфликта:
— вероятный инструмент процедурной нейтрализации ревизора;
— цель визита: получение формальных оснований для объявления недееспособности либо фиксации «опасного состояния»;
— возможная координация с уездной администрацией / полицмейстером.
— Сопровождение врача людьми, связанными с властью: вероятно.
Мне стало не по себе. Слишком уж стройной выходила картина. В моём времени это называлось бы «юридическое удушение». Выходит, Татищев все-таки решил попытаться взять ситуацию свои руки? А знал ли об этом Голошапов?
Следующая строка вспыхнула четче, будто предупреждение, и я внутренне подобрался.
Риски (критические, промежуток в ближайшие 2–6 часов):
A) Визит доктора вечером: удобен для скрытности и для исчезновения свидетелей.
B) Возможные наблюдатели: коридор / двор / обслуживающие двора — высокий риск подслушивания.
C) Медицинская ловушка: попытка заставить доктора произнести формулировки, пригодные для надзора.
D) Физическое устранение носителя сведений: риск возрастает при обнаружении схемы хинина / недовеса.
Пальцы сами собой сжались в кулаки, и я разжал их, чтобы Алексей Михайлович, если глядит, не заметил напряжения. Система продолжала выводить данные, строчки бежали быстро, но читать я вполне успевал.
Рекомендация (немедленные действия):
1. Роль ревизора: «в лихорадке, голос сорван, говорить нельзя». Любое слово — материал для трактовки.
2. Ведущий разговора: вы. Вопросы задавать так, чтобы доктор «сам» проговаривал нужные факты.[j]
3. Запрет на обсуждение состояния ревизора: любые «диагнозы» — в сторону, мягко, но настойчиво.
4. Темы для извлечения информации:
— почему хинин «не рекомендуется без врача»;
— кто направил к нему;
— где и как на самом деле получают хинин;
— кому доктор обязан отчитываться / выяснить покровительство;
— кому он донесёт в случае отказа.
5. Форма общения: без угроз, без повышений голоса, без самоуправства. Нужный итог: время, порядок, обещание, признание фактов.
Я успел дочитать до конца, и строки погасли так же внезапно, как возникли. При этом оставив после себя неприятное ощущение, будто я только что заглянул в чужую документацию…
Вечерний визит, предложение войти через окно, крайняя поспешность… всё это теперь складывалось в схему. И схема эта была направлена против Алексея Михайловича.
А значит, моя задача — сделать так, чтобы он не произнёсни единого слова, которое могли бы обратить против нас.
Я перевёл дыхание и прислушался, и только теперь до меня донёсся стук — далёкий, приглушённый, но настойчивый. Он повторялся не первый раз, просто я на мгновение будто бы провалился в собственную голову.
Алексей Михайлович смотрел на меня встревоженно. Он, как человек системы старой, бумажной, видел лишь паузу и мою неподвижность, и эта пауза его пугала сильнее, чем стук.
— Сергей Иванович, с вами всё в порядке? — растерянно спросил он.
Я поднял ладонь, успокаивая его жестом, и постарался, чтобы лицо моё осталось невозмутимым.
— В полном порядке, Алексей Михайлович, — заверил я. — Доктор стучится уже с минуту, значит, нервничает и торопится, а в спешке люди чаще оговариваются. Поэтому — в постель, Алексей Михайлович.
Ревизор удивлённо поднял брови, не сразу поняв, к чему я клоню.
— Зачем? — спросил он.
— Затем, что нынче вы больны и говорить вам не следует, — пояснил я. — Скажем, что у вас пропал голос, голова разламывается, а потому все вопросы господину Татищеву буду задавать я. Разумеется, именно те, что вы мне поручили.
— Погодите… какие ещё вопросы, — начал было говорить он, но запнулся.
Алексей Михайлович некоторое время молчал, потом тяжело выдохнул и всё же подчинился. Видимо, понял, о чем речь. Ревизор опустился на кровать и натянул на себя тонкое, выстиранное до серости одеяло.
Со стороны это выглядело убедительно. Лицо его и без того всё ещё было бледным, под глазами залегли тени, а лоб блестел от пота. Так что любому постороннему человеку не составило бы труда поверить, что перед ним действительно больной, а не прикидывающийся занемогшим.
— Так мне теперь следует держать рот на замке? — уточнил Алексей.
— Вы всё верно понимаете, — успокаивающе кивнул я. — Чем меньше слов вы скажете сегодня, тем труднее будет кому бы то ни было истолковать наше знакомство не в нашу пользу. Вы лежите и молчите, как условились, а говорить буду я, и говорить буду так, чтобы он сам подтвердил всё, что нам нужно, не чувствуя, что его ведут. Не выказывайте удивления.
Стук повторился, чуть настойчивее, и я уже различил за дверью сдержанное покашливание. Я подошёл к двери и положил руку на засов.
Глава 11
Татищев вошёл сразу, не дожидаясь приглашения, и уже одним этим жестом показал, что считает себя здесь отнюдь не гостем, а вполне себе лицом «имеющим право».
Он аккуратно переступил порог, не торопясь снял перчатки из тонкой кожи. Не глядя на меня, бросил их на ближайший стул. Затем почти небрежно прикрыл за собой дверь и на мгновение задержал взгляд в коридоре, прежде чем плотно притворить створку.
Доктор неторопливо оглядел комнату, оценивая обстановку и фиксируя расстановку сил. На кровати, укрытый тяжёлым ватным одеялом, лежал ревизор. Татищев бросил на него короткий, почти мимолётный взгляд. Я успел заметить в его глазах усмешку с едва уловимым оттенком превосходства, будто он уже теперь, заранее знал, чем закончится этот визит.
— Ну что ж… посмотрим на нашего страдальца, — сказал он нарочито мягко.
— Господин ревизор в дурном самочувствии и жаловались на боль в горле и в голове, — заверил я Татищева, начиная свою игру. — Боюсь, как бы с ним ничего дурного не приключилось… я ведь не просто так вас звал…
Татищев нахмурился, заглотив приманку, и ещё раз медленно прошёлся взглядом по комнате, явно намеренно растягивая паузу. Только после этого он подошёл к кровати и остановился у изголовья, заняв место так, словно оно изначально предназначалось ему.
— Слышите меня, Алексей Михайлович? — отчетливо произнёс он, почти подчеркнуто официально.
Татищев чуть наклонился к лежащему, соблюдая внешние признаки врачебной внимательности.
— Головная боль сохраняется? Где