Конечно, победить в честном поединке без оружия такую тушу юноша не мог. А убить его… Вот так вот просто на глазах двух десятков свидетелей… Нет, конечно… Тем более, что он, судя по всему, носил в себе какую-то часть благородной крови, а это верная «высшая мера», если поймают. Но и дать над собой издеваться шиноби не мог позволить. Что ты за шиноби, если тебя может безнаказанно унижать трактирный баклан? Тебя просто исключат из гильдии, и придётся тогда идти к кровным господам на поклон, то есть в холопы. Но шиноби не так просты, как думал кабацкий хулиган и все его болельщики. И пока истеричная бабёнка, та, что пела частушку, сжав кулаки, истошно визжала: «Молоти его, Абраша», молодой человек быстрым, почти невидимым движением загнал иглу, торчащую из карандаша, в здоровенное бедро хулигана. И, кажется, Абрам поначалу даже и не заметил этого. Он всё ещё крепко держал юношу за рукав армяка и даже что-то собирался ему сказать, что-то злое и весёлое. Но желание говорить вдруг растаяло, и хулиган, закрыв рот, нахмурился и словно стал прислушиваться к себе. А потом его лицо приняло выражение глубокого удивления, его брови выгнулись сами собой, как бы восклицая: ого, а что это со мной? Он выпустил рукав молодого человека так, как будто всё это — этот рукав, красивая берёзовая палка, да и сам молодой человек — его теперь совсем не интересует, то есть вот вообще, и потом он негромко произнёс всего одно слово:
— Ой!
И простое это слово вкупе со странным поведением молодчика заставило всех его собутыльников притихнуть. А девка пьяная, почувствовав что-то неладное, с заметным волнением поинтересовалась:
— Абраша, ты чего это?
На что Абрам, чуть согнувшись в корпусе и схватившись за бедро, произнёс ей в ответ лишь:
— Ой-йой-йой-йой-йой… Огогошеньки…
«Огогошеньки! — подумал Ратибор, приседая и поднимая с пола кусочек карандаша. — Какое красивое слово. Надо его запомнить, — он ещё раз взглянул в перекошенное от удивления и непонимания лицо хулигана и невольно усмехнулся. — Ну, подожди немного, и будут тебе настоящие огогошеньки!».
Да, в общем-то, и всё. Ждать больше и не пришлось. Тут токсин начал действовать в полную силу. И хулиган свалился на пол кулём и, уже никого особо не стесняясь, заголосил что есть силы:
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..
«А-а-а-а… Да, а как ты думал, шиноби бедных обижать? Медузы яд речной — то, брат, не шутки, — кубомедузы даже через кожу причиняли сильнейшую боль. — Теперь-то будут огогошеньки тебе».
Тут зрители стали вскакивать с мест. Ратибор даже думал, что они сейчас кинутся на него, и уже сделал шаг к двери, но люди про него забыли, несколько женщин и мужчин столпились вокруг катающегося по полу Абрама, который продолжал орать:
— А-а-а!.. Мать вашу!.. А-а-а-а-а!.. Вашу мать!.. О-го-го, как раздирает!..
— Абраша, Абраша, — заметно протрезвевшая певица частушек склонилась над несчастным. — Что с тобой? Тебе больно, что ли?
— Ой, я помру, ляжку крутит, аж в паху горит!.. А-а-а-а-а!.. — орал Абраша, — Офигеть, ты, блин, дура!.. — и он добавлял сквозь зубы: — Ты, что, не видишь, что ли? Мне по кайфу! А-а-а-а!.. Аж сдохну сейчас от удовольствия. А-а-а-а-а!.. Вы только этого поца не отпускайте, я в себя приду, я ему тахат (седалище) разорву на неровные половины… Держите эту сволочь…
Его пальцы вцепились в бедро, в то самое место, куда Свиньиным был нанесён укол. Он сгибал и разгибал ногу, как будто это могло смягчить мучения.
— Болит? Болит, да? — спрашивала бабёнка. — Где болит? Вот тут?
— Везде болит! — орал хулиган. — А-а-а-а!.. Боже, что это за адская боль, меня всего раздирает, блин!.. Это всё этот шкет… Это всё шиноби, держите его, не отпускайте, держите… Я сейчас отдышусь малость, я его… В фарш!.. Я его на студень пущу!.. Я его в болото!.. Паскудную вош-шь…
Но никто из присутствующих даже не приблизился к юному шиноби, стоявшему у стены чуть обособленно. Люди и не смотрели на него. А сам он думал:
«Ну да… ну да… отдышишься… сейчас… то яд кубомедузы, отдышишься ты через трое суток, ну, минимум, дня через два. На третий день лишь послабление настанет».
— Болит, да? — продолжала сострадать уязвлённому женщина. — Может, тебе самогоночки дать? А, Абраша?
— Нет, не болит!.. — орёт Абраша прямо ей в лицо, так орёт, что глаза из глазниц вылезают. — Это я для смеха тут на полу корчусь, решил, блин, вас, претырков, разыграть! Дай, думаю, подшучу над этой тупорылой компанией!.. А-а-а-а-а-а!.. Да иди ты в зад, лахудра, с такими вопросами! — ревел хулиган поначалу, но потом мысль дамы ему пришлась, и он передумал: — А-а-а-а-а!.. Как мне больно!.. Да!.. Да, дай-ка, Таня, дай самогонки, пол стакана нале-е-е-ей. У-у-у-у-у-у!.. Сволочи вы все! Да, как же мне больно!..
А Ратибор тем временам, не спеша и не привлекая к себе внимания, обошёл сгрудившихся возле Абрама людей и подошёл к стойке, за которой всё ещё находился кабатчик. И был Свиньин на удивление спокоен, ни один мускул не дрогнул на лице шиноби, даже когда Абрам снова начал орать и придумывать для него новые казни, как будто всё происходящее и все крики несчастного, все вопли сочувствующих не имели к нему никакого отношения. Он остановился у стойки и произнёс:
— В ночлеге я нуждаюсь нынче, надеюсь, в вашем заведенье славном для путников приют найдётся.
— Чего? — не сразу понял кабатчик и ещё раз поглядел на орущего от нового приступа боли хулигана. — А, так вам, это… комнатушку, что ли, надо? Так это… комната есть. Пять агор за ночь, — немного рассеянно отвечал хозяин кабака. Кажется, нечеловеческое хладнокровие юного шиноби вызывало у него удивление. Он-то считал, что после подобного инцидента мальчишка должен бежать из его кабака. Но тот проявлял недюжинную выдержку и продолжал абсолютно невозмутимо:
— Да, именно, пристанище мне нужно, ночь скоротать. А завтра на рассвете я уйду, — Свиньин выкладывает на прилавок деньги.
А тут новый приступ боли обрушивается на хулигана, и он снова орёт:
— О Господи!.. Опять!.. Опять!.. Таня, жирная ты лошадь, давай самогонки, иначе умру!..
— А-а, ну да… пять агор, — говорит хозяин заведения, прислушиваясь к крикам изнывающего Абрама. И тут же интересуется у Ратибора: — Уважаемый… а