— Слава демократии.
— Конечно, демократию я славлю, — согласился Свиньин. — Чем вам могу служить я?
— Я лесбиянка и воинствующая феминистка, ненавидящая белых цисгендерных членомразей, — признался пришедший всё тем же женским голосом и закончил эту фразу неожиданно для Свиньина: — И зовут меня Игнат, — Игнат ещё раз оглядел комнату. Кажется, его визит должен был оставаться от кого-то в тайне. После Игнат продолжил: — Моё местоимение, между прочим, «он». Я председатель союза освобождения Кобринского от тирании и авторитаризма. Мы организация… Слава демократии… тайная, и просим вас сохранять ин сикрет май визит ту ю, — после чего он предупредил: — Иначе будет кринж…
«Вот этого мне только не хватало! — у Свиньина ёкнуло сердце. Ну, не в смысле страха, а в смысле нехорошего предчувствия. — Стать частью политической игры при миссии моей мне не пристало. От этих вот господ иль дам, кто разберёт их, держаться нужно дальше. Мне надобно закончить дело и никуда при этом не ввязаться, чтобы живым убыть отсюда».
— Рад видеть вас, Игнат, и знать хочу цель вашего визита, быть может, вы желаете присесть? — он указал пришедшему на стул. — Сюда, прошу, садитесь. Вот только времени у нас не много, дела есть у меня, и посему вас попрошу быть кратким.
⠀⠀
⠀⠀
Глава двадцать первая
⠀⠀
— Да мне и самому некогда, — заверил шиноби пришедший, а сам косится на дверь. А потом проходит к стулу…
И тут Ратибор мог уже поспорить, что под потолком что-то снова шевельнулось, ну или, по крайней мере, изменилось.
Игнат садиться на стул и сразу переходит к делу:
— Лиля — тварь вонючая!
И так как шиноби никак не реагирует на это заявление, он продолжает говорить и в такт начинает притопывать ногой, словно аккомпанируя себе, словно себя разогревая, притом говорит он короткими урывками, быстрыми фразами:
— Она подтасовала выборы… — и смотрит на шиноби, ожидая его реакции. — А наша славная мамочка утвердила её, не разобравшись в деле, хотя мы ей сообщали, что произошёл подлог и демократия в опасности. Ю андестенд?
Шиноби снова молчит, он стал так, чтобы видеть и Игната, и то, что происходит под потолком, и сразу не отвечает Игнату, так как… просто не знает, что ему ответить. Юноша, честно говоря, вообще подумывает о том, что это всё какая-то провокация. И так как он продолжает молчать, Игнат продолжает говорить; он-она распалялась и говорила всё громче и громче:
— Эта педовка распоясалась… Оборзела… Повсюду ставит своих юнитс, своих подлых наймитов… Всё лучшие места и работы раздаёт тем, кто голосовал за неё, это полный кринж… Итс нот демокраси. Тирания тотал. На кухню нашим людям не попасть, в покои господ кровных тоже, ауа пипл незаконно гонят в болото на заготовку трутовика, на сбор каштана … Их буквально не выпускают из грязи. Итс э дёти джоб. Хеви дьюти джоб. Мы чистим стойла козлолосей и лежбища барсуленей, мы моем ночные вёдра. Итс э тотал шит. Итс э тотал абьюз. Это кринж… Народ Кобринского страдает под тиранией этой раздолбанной педовки… Хартс оф пэтриотс обливаются кровью при виде этого беззакония энд коррапшн. Буквально: Пепел Клааса стучит в моё сердце! — неистовый Игнат, проникаясь своими собственными речами, стала стучать себя в грудь кулачком.
Последняя фраза удивила Свиньина, но даже после неё он не произнёс ни слова, хотя возникшая пауза и позволяла ему это сделать. А пришедшая Игнат, раз уже начала и высказала значительную часть своих сокровенных мыслей, решила не останавливаться, решила, так сказать, переть до конца:
— И потому, что ауа комьюнити рил стонет под игом этой педовки, революционный комитет…
«О Господи, зачем мне это всё? К подобным виражам судьбы меня никто не подготовил. Что ей сказать? И как остановить потоки мыслей этого Игната?».
Видимо, его молчание и слегка выпученные от удивления глаза Игнат истолковал не совсем правильно, так как продолжал свою речь, увеличивая накал:
— … революционный комитет направил меня к вам, хоть вы тоже ещё та, — она указала пальцем на молодого человека, — белая цисгендерная тварь… Тем не менее… мы подумали, что ничто человеческое вам не чуждо, и вы сострадаете страданиям эльфов нашего комьюнити, — девушку Игната раззадоривало каждое последующее слово, она явно была хорошим оратором. Признаться, шиноби стал опасаться, как бы он в пылу своей речи не вскочил на стул с ногами и не начал уже кричать во весь голос. — Мы не будем терпеть этот бесконечный абьюз… Слава демократии… Мы отказывается быть симпли виктимс… Мы будем файт, — после каждого последующего «файта» девушка разрубала воздух своим кулачком, — файт, файт энд файт за ауа фридом. Демократии слава… — теперь Игнат уже не била себя кулачком в грудь, а вздымала его к потолку. — Смерть тиранам, Лиля маст дай! — в этом месте феминистка Игнат даже подпрыгнула от ярости и повторила так, как будто перед ней была сама Лиля, а не молодой шиноби, её глаза, устремлённые к потолку, пылали огнём: — Лиля, ю маст дай, френдс! Слава демократии… Слава… Слава…
Ратибор Свиньин, в общем-то, был необыкновенно смышлён для своих лет; юноша уже всё понял и теперь, разглядывая щекастую, но небольшую голову этой пламенной заговорщицы, он так был озадачен, что даже перешёл на прозу в своих мыслях:
«О, а девчушку-то конкретно припекает. Оратор она, безусловно, яркий. Вон как дёргается вся… И сразу видно, что очень переживает за демократию. Её аж разжигает. Даже слюна летит. Ей бы успокоительного полведёрка. Как, с таким-то задором, она ещё жива?! Интересно, Лиля про неё знает?».
Но вслух шиноби, естественно, ничего подобного говорить не решился, и сейчас думал лишь о ненасильственном способе очистить помещение от представительницы очень небезопасной подпольной организации. Но пока юноша ничего придумать не мог, и продолжал молчать, боясь сказать что-либо такое, что потом будет неправильно истолковано. Но это его молчание лесбиянка и революционерка Игнат восприняла так, как ей было удобно; она быстро снизила накал своих речей и вдруг заговорила без какого-либо надрыва:
— Господин убийца, мы всё понимаем, и мы прекрасно ощущаем вашу молчаливую поддержку нашей борьбы. И видим ваше безмолвное согласие нам помочь.
«Вот азазель! Вот незадача! — про себя расстраивается молодой человек. — Мое молчание даёт дурные всходы. Ей нужно было