— Ко мне? — шиноби едва заметно вздохнул. За этот день он уже столько раз разговаривал со всякими странными людьми… Ему хотелось побыстрее лечь спать, а не торчать тут на сырости. Он даже не хотел знать цели визита этих дам, и поэтому предложил устало: — Перенести визит на утро не хотите?
— Он монинг… О, ноу… На утро? Нет… Итс импосибл, — строго ответила та, у которой было вытатуированы языки пламени на шее. — Мы же не просто так пришли.
— Мы с визитом официальным.
— Мы по делу.
— По делу? — устало переспросил юноша. — И что у вас за дело?
— А что же вы думаете, мы пришли сюда ради развлечений? — так же строго спросила его та, что была с бусиной в носу. И сама же ответила: — Нет, из нот фанни. Мы из ассоциации «Пытмарки за демократию». Мы представляем «Крыло радикального феминизма и свободы». И нас просил Игнат… Он сказал, что вы окончательно разложившийся в этом смысле типчик. И не можете без женского тела. Не можете без сексуальной эксплуатации женщин и дня прожить. Вы — зе типикал сексуал абьюзер.
— Я? — удивился шиноби, не совсем понимая смысл этих слов, но догадываясь об их негативной коннотации.
— Вы, вы… — уверила его «бусина». — Вот Игнат нас и просил…
— Вернее, он нас не просил, а спросил… — перебила товарку та, что с пламенем. — Он аскед: кто хочет ублажать убийцу в его похабных желаниях, и тогда мы вызвались, — продолжила та, что была с пламенем на шее. — Там и другие хотели, но мы им сказали: стоп токин плиз, дуры, шарап… И они всё поняли. Мы сказали, что мы будем телесно ублажать убийцу. Итс ауа джоб. Итс ауа дьюти.
— Да, телесно ублажать, — добавила та, что с бусинкой.
— Но вы не думайте, что мы рады тут вас ублажать, мы вам не потаскухи какие-нибудь, и не любительницы… Мы за свободу. — снова говорила та, что с наколкой на шее.
— Вообще-то мы идейные лесбиянки, — говорит «бусинка». — Мы приняли решение быть лесбиянками по идейным соображениям, чтобы нашими обалденными телами не могли наслаждаться всякие белые цисгендерные нацисты. Ноу ту расизм.
— Мы ещё и феминистки, — добавляет та, что в пламени. — Слава демократии. Равные права всем женщинам нау… Итс кул… — она воинственно вскидывает кулак.
— Верно сестра, ю а райт. В общем, Игнат сказал нам, что вы, господин убийца, несмотря на юный возраст, уже созревшая цисгендерная членомразь, сладострастно нуждающаяся в наших прекрасных женских организмах. О май год, — она с видимым отчаянием закатила глаза к фонарю над дверью. — Не верю, что я это ту сэй.
— Что, простите? — шиноби ничего другого произнести не смог. Он смотрел на этих женщин в мешковатой одежде, увешанной значками, и, признаться, почти не понимал смысла всего того, что они на него «вываливали».
— Да согласны мы, вот что… — сказала та, что была с бусиной в носу.
— Согласны? — всё еще не понимает Свиньин. — На что?
— Да на всё, — заявляет та, что с пламенем. — Мы готовы терпеть вашу омерзительную похоть, ваши липкие пальцы и ваши слюнявые губы на наших божественных бодипозитивных телах, — тут шиноби едва удержался, чтобы не вытереть своих губ перчаткой, — мы согласны на оральные и вагинальные преследования с вашей стороны…
— И даже на анал, — строго, почти свирепо произнесла та, что с бусиной в носу, — хотя это для нас как для феминисток… — тут она зло потрясла пальцем перед носом Ратибора, — является актом самого вопиющего и подлого харассмента со стороны цисгендерных мерзавцев.
— Харассмента? — тихо переспросил шиноби.
— Именно его. И не думайте там себе, пожалуйста, что это всё… ля-ля-ля там, цветочки-василёчки… всякая эротика там, удовольствия всякие… — теперь перед его носом трясла пальцем та, что с пламенем на шее. — Нет! Мы стараемся не для вас, нам на вас плевать, вот так, — она сплёвывает ему под ноги, — тьфу, а стараемся мы за свободу, демократию и равные права женщин ин зе ворлд. Понятно вам? Слава демократии!
— Слава демократии, — немного рассеянно повторил за нею Свиньин.
— О’кей, — говорит тогда та, что с бусиной, — тогда пошли к вам и займёмся делом. А то мы промокли тут уже, а эта дура, ваша ассистентка, нас не впустила.
— Ещё обзывалась, тварь, — говорит та, что с пламенем на шее. — Мы её знаем; потом, как вы уедете, мы ей всё припомним.
Та, что с бусиной, чуть наклоняется к Свиньину и сообщает негромко и доверительно:
— Рыло её цисгендерное в кровь расшибём, — и переходит к делу: — Ну ладно, пошли уже, скажите, чтобы она отпирала дверь.
Теперь ситуация ему была ясна, и, понимая, что здесь и сейчас нужно расставить все точки на «i», он и говорит женщинам:
— Боюсь вас огорчить, но, к сожаленью, Игнат меня совсем не поняла. Её я не просил вас присылать. Ошибка это всё, печальная ошибка.
Пару секунд дамы молча обдумывают его слова. В их глазах легкое непонимание сменяется яростным возмущением.
— Чего? Какая ещё ошибка, какой мистейк? — удивляется та, что с пламенем на шее. Сначала удивляется, а потом возмущение сменяется на негодование. — Какая ещё ошибка?! Ты чего несёшь, жаба одноногая? Ты офигел, что ли!? Итс нот кул…
— Мы вообще-то… — говорит та, что с бусиной в носу, она снова трясёт пальцем перед лицом юноши, — …готовились, мы ту вошид, мылись, головы мыли и всякое такое…
— Мы брились! — почти кричит та, что с пламенем на шее. — Мы подмышки выбрили, чтобы соответствовать! Понимаешь?! А для нас, как для риэл феминисток, бритьё подмышек — признак самого свирепого угнетения женщин. Итс лютый харассмент! Мы такого издевательства не допустим… Так что давай, прекращай это своё, — тут она вспоминает его слова и кривляется, выражая презрение, — «печальная ошибка»… Всё, никаких больше ошибок! Пошли, сделаем дело по-быстрому… Что вы там, белые цисгендеры, любите, как вы там унижаете женщин — оралом, аналом… Что вы там ещё придумали, чтобы издеваться над нами и осквернять наши прекрасные тела… Давай, издевайся, мы готовы… И потом доложим Игнату, что мы всё сделали.
Свиньин тут представил себе прекрасные и рыхлые тела дам, скрывающиеся под их мешковатой одеждой, взглянул на их одухотворённые всякими идеалами лица… на неугасимый пламень борьбы в их глазах… и почему-то не воспылал острым желанием осквернять их священные организмы, несмотря на всю соблазнительность настойчивого предложения. И тогда он сказал:
— Я обещал наставнику, прощаясь, что буду женских ласк остерегаться. Что воздержусь от прелестей манящих, пока мне не исполнится семнадцать, — конечно, никаких таких обетов юноша