Позабыв своё умение складывать слова, Ратибор тихо отвечает собеседнику:
— Даже знать не хочу.
— Хе-хе-хе… — тихо смеялся Левитан. Ему нравилось, что его молодой знакомый относится серьёзно к его рассказу. — Всё ты хочешь, просто ты боишься угодить на суд раввинов за такие знания.
Всё. Тут то ли Свиньин наконец насытился, то ли это тревога разыгралась, в общем, аппетит у него окончательно пропал от этих нехороших разговоров.
— Да ты не бойся, Женёк, не бойся, — едко усмехался Левитан. — Никто о нашем разговоре не узнает, а ты можешь узнать истину. Ну что, хочешь узнать истину?
— К азазелю вашу истину, Левитан, — твёрдо отвечал ему шиноби.
Он уже начал думать, что этот пьяница работает на инквизицию. И если он проявит к подобным текстам интерес, он может запросто угодить в неприятности. Оч-чень неприятные неприятности. Нет, конечно, его статус посланника соседнего суверена давал ему серьёзный иммунитет. Тем не менее, встревать во все эти религиозные разговоры молодой человек точно не собирался, и он поднял руку, привлекая внимание официанта.
— Мой друг, я продолжаю ждать свой счёт, а мне пора уж рассчитаться. Хочу я знать, нельзя ль ускорить дело?
— Заволновался, Славик, — Левитан смеётся и берёт вторую рюмку с водкой. — Заспешил, — он выпивает её одним махом. — Да не боись ты, — собеседник ставит рюмку на стол. — Пока тебе счёт не принесли, я всё равно тебе расскажу, что богов, пришедших в мир тогда, было двое. Один рогатый, другой пузатый, — тут он, видя, как Свиньин в очередной раз поправляет очки, начинает снова смеяться. — Хе-хе-хе… Хе-хе-хе… — потом, словно назло, продолжает: — И те боги были вида отвратного, и звали их — одного Молох, другого Мамона.
«А вот пошла уже и ересь, в её первостатейном виде. Сомнений нет — передо мною от инквизиции наёмный провокатор!».
И теперь Левитан уже не смеётся, его глаза, налитые кровью и водкой, буравят юношу, и сам он, выдыхая перегар, продолжает выговаривать то, отчего запросто можно угодить на костёр:
— Вы, гои, тупые, вы всё думаете, что мы молимся добренькому Иегове, Яхве или как там ещё вам его называли, — Левитан трясёт головой, — нет… Нет, мы испокон веков, от самого Карфагена, молились только Молоху и Мамоне, и они всегда слышали нас. И Мамона давно дал нам власть над деньгами… Давно нам её дал, давно… А вот Молох, он бог высокомерный, он милости не проявлял, жертвы принимал, а милости — нет, не давал… Шутишь, брат. Но мы всё равно молили и молили его, приносили жертвы, и вот он триста двадцать три года назад смилостивился и дал нам власть над плотью… Ты думаешь, почему чистокровные живут вечно?
— Ну всё… — шиноби уже не мог слушать его дальше. Это было уже по-настоящему опасно. Он встал и сказал громко, чтобы другие люди в ресторане слышали его: — Довольно. Я дальше этакое слушать не могу. Претит мне, — он оторвал взгляд от хмурого лица Левитана. — Официант, где счёт мой? Немедленно несите, иль я уйду, его не оплатив!
«Премерзкий тип, подлейший провокатор. Из тех, что в заведениях питейных ждут жертву пьяную, подобно пауку, расставив сети болтовни опасной. Лишь только жертва интерес проявит к подобным темам, что грозят бедою, подлец с подробнейшим доносом в суд поспешит, за что получит от раввинов щедрых треть от имущества своей несчастной жертвы, коль жертве выпадет костёр или рабство. Мерзавец Левитан, как кажется, хитёр. Но глуп к тому же, раз затеял дело подобное с шиноби учинить».
Да, ведь шиноби мог и остановиться где-нибудь под дождиком в темноте, дождаться, пока заведение закроется и посетители начнут расходиться, а потом пойти за провокатором и… Впрочем, нет, шиноби не занимались благотворительностью и использовали своё искусство всё-таки за вознаграждение. Наказывать мерзавцев из каких-то понятий о социальной справедливости они не брались. Это не их дело. Речь ведь не шла о деньгах или о его безопасности, а значит, Свиньин и не собирался стоять под дождём и в темноте дожидаться Левитана, нет. Он направился к поместью мамаши Эндельман, где его должна была ждать сухая постель.
⠀⠀
⠀⠀
Глава двадцать пятая
⠀⠀
Два голема уже стояли в воротах, закрывая проход и проезд. А привратника Кисы у ворот не было, но к стене справа был прикручен колокол, которым можно было кого-то вызвать. Вот только юноша никого звать не стал. Он прошёл метров двести влево от ворот и просто перелез через стену. Трёхметровая кирпичная стена с острыми пиками поверху не представляла для ловкого шиноби серьёзной преграды. Конечно, он мог вызвать привратника при помощи колокола, но шиноби — это не только убийца, это ещё и разведчик, лазутчик… Свиньин, пользуясь своей дипломатической неприкосновенностью, решил проверить и охрану периметра поместья. Он хотел знать, прибегут ли к нему какие-либо стражники, когда он спустится со стены.
Нет, не прибежали. Ратибор даже постоял немного у забора, прислушиваясь к шелесту ночного дождя. И всё равно не прибежали. И тогда шиноби направился к своему дому, в котором его должна была ждать его ассистентка Муми.
Шиноби был близок к своему дому, когда за пеленой влажной мороси разобрал знакомый запах, доносящийся к нему из темноты. То был запах палёной коры речного орешника или, как его ещё называли, табака. Кто-то одурманивал себя этим лёгким наркотиком почти на пороге его дома.
Куривших было двое. Они сидели под навесом крыльца. Нет, опасности эти люди не представляли. Убийцы или шпионы не будут выдавать себя приятным дымом. Но на всякий случай молодой человек опять проверил свой вакидзаси: на месте ли? И тихо подошёл к своему крыльцу.
И тогда под тусклым фонарём возле двери своего дома он нашёл двух людей. Даже тусклого света ему хватило, чтобы разглядеть короткие причёски, яркие волосы и формы тел, не измождённые тяжким трудом, которые угадывались даже через свободные одежды.
«Прислали новых ассистентов, что ли? А Муми где тогда?».
Но он ошибся, это были не новые ассистенты.
Они сидели, курили под лампой, облокотившись на стену, их было двое. Шиноби подошёл неслышно, и когда два человека встали, он разглядел затейливые узоры на их шеях и разнообразный пирсинг на их лицах. Свиньин почти сразу угадал в них женщин. Которым уже слегка за тридцать.
— А, убийца, — без излишней почтительности произнесла одна из них, та, что была с бусинкой в носу; говорила она низким и хриплым, видно от курения, голосом, — это вы?