— Нам, пытмаркам, нельзя есть господскую еду, — всхлипывала ассистентка, — я это знала, но мне было так вкусно, первый раз в жизни было так вкусно. О-о… Меня тошнит, это кринж… — она вскочила с кровати и снова кинулась к выходу. Её снова рвало. И теперь звук рвоты сопровождался звуком ночного дождя.
«Да разве может быть такое? Неужто организм у пытмарков не тот. Их тракт пищеварительный шалит от самой превосходной пищи? Да что за бред?! Не может быть такого. В её недомогании серьёзном должна быть объективная причина».
В общем, в то, что пищеварительная система ассистентки так реагирует на хорошую еду, он не поверил. И когда Муми вернулась в дом, он снова усадил её на кровать, поднёс лампу и осмотрел её.
«На коже высыпаний нет, но кожа холодна и влагой липкою покрыта. Обильна рвота», — констатировал он и спросил у Муми:
— Болит ли ваша голова? Живот болит ли?
— Голова болит, я от боли и проснулась. И живот начало крутить, — всхлипывает она.
— Позвольте-ка, взгляну, — он берёт её за подбородок и поднимает ей голову, подносит лампу поближе и, приподняв веко, разглядывает зрачок, глазное яблоко правого глаза, потом левого.
«Вот и сложился пазл, как интересно. Полопались в глазах её сосуды. И рвота тут, и кожа стала липкой. То верный признак отравленья ядом. Яд этот немудрён и неискусен. То каракатиц яд обычных серых, что в малых дозах к смерти не приводит, но вкус которого почти не различить, коль специями ужин был приправлен. Она поужинала тою пищей, что поначалу мне предназначалась. И пища та отравлена была несильным ядом, что недуг недолгий способен вызвать в организме всяком. Осталось только угадать одно: кому же мой недуг был так угоден?».
— Всё, мне конец! — меж тем рыдала Муми, она сидела на кровати, так и не одевшись. — Мне конец. Прощайте, господин, зря я сожрала ваш ужин.
— Совсем не зря. Скажу вам по секрету, что ваша хворь предназначалась мне. И вы меня спасли, — он подошёл к своей торбе и вытащил оттуда ларец. Отпер его ключиком и стал при свете лампы копаться в нём. — Вы лучший ассистент, что мне известен.
— Да? — она, кажется, обрадовалась на секунду — и тут же снова начала горько рыдать. — И всё равно я умру. Умру уже сегодня. Это кринж… Зис факин лайф. Уж лучше бы мне было суициднуться ещё год назад из-за ссоры в комьюнити.
— С чего вы взяли, что умрёте нынче? — спокойно интересуется молодой человек, доставая из шкатулки нужные лекарства.
— Потому что у нас канадская медицинская система, — всхлипывает Муми.
— Канадская? И что же это значит? Признаться, о такой я не слыхал.
— Канадская медицина — это просто: если больше не можешь работать, идёшь в лабораторию и сообщаешь, что ты не хочешь терпеть своё бессилие и свою никчёмность и что тебе нужна добровольная эвтаназия. И если ты хорошо работал, то тебе будет предоставлена эвтаназия безболезненная. Слава демократии, — она снова всхлипнула и следующие слова говорила сквозь рыдания: — Друзья с тобой прощаются… — рыдания, — тебя сажают в бак, — снова рыдания, — туда подают газ, от которого ты приятно засыпаешь, — душераздирающие рыдания, — и всё… Потом твою одежду относят в прачечную, а твои башмаки передают тем, у кого нет башмаков, а твоё тело… — опять приступ рыданий. — идёт на переработку в биобак. И всё. Вот что значит канадская медицинская система.
— Вот, значит, какова канадская система? — задумчиво говорит шиноби. — К чему лечить несчастных? Едва он приболел — так сразу в биобак. К чему тянуть мученья? — теперь Свиньин всё понимает.
— Да-а-а… — рыдает ассистентка. — Болезнь — это смерть. Болеть нельзя, не работать нельзя. Заболел — ослаб, ослаб — в бак на переработку… Слава демократии.
— А как же доктора? При демократиях священных и при свободах врач сведущий доступен всем обычно.
— Ничего они не доступны, — ревёт ассистентка. — Врачи для кровных господ и для тех, у кого есть деньги. А у меня их ещё нет, мне некогда было зарабатывать деньги, я всё время работала, и моя американская мечта ещё не осуществилась. Я погибла, умерла на взлёте, в расцвете лет. А-а-а-а!.. — она валится на кровать и бубнит уже через одеяло. — Меня тошнит… И голова раскалывается. Это какой-то кринж… Слава демократии-и…
Свиньин берёт со стола кувшинчик с водой, пару секунд думает, идёт к двери и выплёскивает воду на улицу, потом подставляет кувшинчик под струю, что течёт с крыши, и ждёт, пока посуда наполнится хотя бы до половины. Потом он отпивает немного воды и подходит к рыдающей в одеяло ассистентке, протягивает ей несколько таблеток. Три чёрных — это активированный уголь. И одну жёлтенькую — это таблетка от последствий отравления. Он протягивает Муми эти препараты.
— Держите. Это вам поможет смерть отложить хотя бы ненамного. Лет, может быть, на пять или на десять.
Она перестаёт рыдать, поднимает голову, сначала разглядывает таблетки, потом берёт их аккуратно.
— На пять? Отложим? Да?
Он кивает:
— Канадская система подождёт, ведь кто-то должен мне стирать онучи.
— Я буду стирать… — обещает она. — А это называется лекарства, да?
Он снова кивает: да, это лекарства. Тогда Муми одну за другой глотает таблетки, запивая их водой из кувшинчика. И он говорит ей, укладывая её в кровать:
— Старайтесь удержать в себе лекарства. Их действие вас скоро успокоит. На улицу дверь закрывать не станем, вдруг в том нужда случится, так на крыльцо бегите сразу. И не волнуйтесь, буду рядом я, а вы спокойно спите.
Он накрыл её одеялом. И она простонала негромко:
— Ладно, господин. Посплю.
Свиньин одеваться не стал, а поставил стул к печи поближе; приближалось утро и через дверь в комнату проникала свежесть. Копьё стояло рядом, вакидзаси лежал на коленях юноши. Он собирался поспать ещё и выкрутил лампу на самый слабый свет.
⠀⠀
⠀⠀
Глава двадцать седьмая
⠀⠀
Нет, это ему не показалось. Он даже не успел закрыть глаз, как под потолком, в том самом месте, на которое он уже обращал внимание, всего на мгновение мелькнул, вспыхнул и погас жёлтый огонёк. Ну, теперь-то он не мог это игнорировать. Свиньин снова прибавил света, взял лампу, вытащил из ножен вакидзаси, подошёл к тому месту, где, по его мнению, мелькнул жёлтый свет. Там был стык кусков кожи. Вот только шов был неровный. Везде относительно ровный, а