Тот вдруг разошёлся… Края кожи отодвинулись в стороны, и из-за неё, словно из-за век, на шиноби уставился… настоящий живой глаз. Жёлтый и глубокий, как у кота или собаки, что смотрят на тебя из темноты. Вот только величиной он был с глаз хорошего козлолося. Признаться, юноша такого не ожидал, он отдёрнул руку и от неожиданности едва не выронил лампу.
«Вот азазель!».
И так как к коже он больше не прикасался, «веки» глаза сначала «моргнули», а потом и сомкнулись. Всё, зрачка больше не было видно. Типа: не лезь, я сплю.
Ратибор не спешил слезать вниз. Он снова поднёс лампу и рассматривал складку кожи. Свиньин прекрасно знал и биологию, и анатомию. Ему было очевидно, что сам по себе глаз существовать не мог, к нему должны были подходить «питание и управление» — сосуды, нервы. Нет-нет, домов с глазами не бывает. Его кто-то установил тут, значит, где-то должен быть и мозг, который воспринимает сигнал от этого крупного органа. И выяснять, где находится принимающий орган, он, конечно, не стал.
«Следят — и пусть следят, на то имеют право, для них я человек чужой и быть могу враждебен. Их наблюденье мне не повредит, но об уменьях новых, о новых техниках, что тут я обнаружил, сенсею непременно напишу. Ему то будет любопытно».
Он ещё раз осмотрел «веко» на потолке и стал спускаться вниз.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
Едва рассвело, он встал и, выполнив полный комплекс утренних упражнений, сам — так как Муми была слаба и еле разговаривала, — сходил за водой и стал мыться. Даже завтракать не стал. Помывшись, оделся и пошёл в резиденцию мамаши Эндельман, где попытался добиться встречи с домоуправом Бляхером. Но один из секретарей домоуправа, тот, что носил меховую шапку в виде шайбы, зевая, заметил ему высокомерно, что господин Бляхер так рано никого не принимает, и порекомендовал зайти часа через три.
После этого шиноби выяснил, где в поместье находится менталограф, и отправился туда, чтобы отправить менталограмму своему нанимателю.
Тихая будка на холме, стены, поросшие болотным мхом почти до малюсеньких окон, дверь, распухшая от вечной влаги, а над будкой — стеклянная, метров пять в высоту, ментальная мачта и дым из трубы. Вывеска рядом с дверью гласила: «Менталограф: моментальная связь с любой точкой планеты». И приписка мелкими буквами: «Но не дальше трёх сотен км».
Три сотни километров? Это больше, чем шиноби было нужно. И он, открыв тяжёлую дверь, вошёл внутрь.
А там в тусклом свете, что падал из окошек, сидели за широким столом две женщины. Их в подобных заведениях всегда две. Ментал и кассир-оператор. Обе своими могучими телами в совокупности уверенно переваливали за два центнера. А покрыта вся эта телесная прелесть у обеих была каким-то равноцветным тряпьём свободного кроя, в котором легко угадывалась претензия на элитарность. Богемности и утончённости их виду добавляли дешёвые, видно самодельные, браслетики и фенечки, а также крупные бусы, точённые из разных пород деревьев. В общем, даже неискушённому наблюдателю было видно, что перед ним дамы высококультурные и занимающиеся исключительно высокоинтеллектуальной деятельностью.
Женщины, обжигаясь, пили из блюдец слегка дурманящий свежий грибной отвар. Отвар был необычайно ароматный и крепкий, скорее всего грибы были недавно собранные, а не сушёные, как у всякой голытьбы. У одной из них глаза были белыми и чуть навыкате, она ими почти ничего не видела, а прямо во лбу у женщины, по центру, чернело отверстие, круглое, диаметром в сантиметр. По глазам и дыре в голове любой мог без подсказок догадаться, что перед ним ментал. Или, как было принято говорить у пытмарков, менталка.
— Татьяна, кого принесло-то? — спросила она, перестав дуть на жидкость в блюдце.
— Дунь, да вот, припёрся какой-то, — отвечала менталу кассир, внимательно оглядывая шиноби и делая вывод: — Пришёл какой-то… не пойми кто, как говорили великие классики, мои предки, — хрен с горы.
— Не коммерсант? — уточняет Дуня.
— Да какой там, — отвечает Татьяна с явным пренебрежением. — Шаромыжник, бродяга какой-то.
— А он не рыжий? — с надеждой интересуется Дуня-ментал. А шиноби между тем подходит к столу и останавливается. Кланяется.
— Да хрен его поймёшь, он в шляпе и, кажется, мальчишка совсем, — и тут Татьяна-кассир, его разглядев, сообщает. — Да нет, не рыжий. Серый, обычный, как и все гои.
— Эх, уныние, — вздыхает ментал, закатывая свои белые глаза к потолку, с прихлёбом отпивает из блюдца и произносит с некоторой горечью: — А я так люблю рыжих, особенно статных… Чтобы был такой… такой…
— Да знаю я, знаю, — перебивает её Татьяна, — ты любишь рыжих, статных и очень богатых. Как говорил классик, чтобы был «весь из себя».
— Рыжий и весь из себя… Я его прям вижу… Богатый… Чтобы не работать больше… Да-а-а… — тянет ментал Дуня мечтательно, потом отпивает пьянящего отвара и снова тянет, теперь ещё и томно: — Ой, как за-амуж охота-а… Ой, как охота-а-а…
— Дунька… Вот прям бесишь… одно и то же… одно и то же, целыми днями, — обрывает её мечтания Татьяна-кассир. — Угомонись ты уже… Замуж ей охота… Прям как у Островского… Между прочим, всем охота, а все сидят и терпят… Работают… Пей вон грибы, и отпустит тебя, — тут она наконец обращается к Свиньину: — Ну, чего тебе, бродяга?
— Простите, что отвлёк вас от мечтаний и от испития приятного отвара, — отвечает молодой человек. — Мне нужно сообщение отправить.
— Конечно, сообщение, тут у нас менталограф, а не огород, — хмыкает кассир; она безусловно умная женщина, умеющая выдавать сарказм. — Не за редиской же ты сюда явился, балбесина.
— Ой, за редиской! Ха-ха… — засмеялась Дуня-ментал и качнула своим центнером, усаживаясь поудобнее. — Ну, Танюша, ты прямо выдаёшь сегодня. За редиской… Остроумная ты, что ни говори.
Татьяна явно довольна похвалой товарки и теперь уже снисходительно интересуется у юноши:
— Куда сообщение-то посылаем, номер говори, если помнишь, конечно, идиотина.
— Тринадцать тридцать шесть, — сразу отвечает шиноби. Он по-прежнему учтив. — Я времени у вас не отниму, мне нужно передать совсем немного.
Но Татьяна лишь махнула на него рукой: помолчи. Сам же достала откуда-то из-под стола нечто похожее на верёвку с наконечником и