— Подвигло что таких господ прекрасных искать меня в столовках третьесортных? И почему меня? Что я свершил такого, что вас от пива оторвать смогло? Зачем таким достойным господам таскаться по дождю и грязи, когда им можно пребывать в участке и развлекаться избиеньем пьяных?
— Заковыристо говорит! — восхитился один из полицейских. Другие были с ним солидарны. Это было видно и по их одухотворённым и заинтересованным лицам. — Да, складно. Даже лучше нашего прокурора.
Но шериф подобное благодушие допустить не мог, на и то и был поставлен над этими олухами начальником, чтобы тут же пресечь всякое подобное.
— Но-но, ты давай вот без этого всего, — резко сказал он, указав на шиноби своим парализатором. — Ты нас не одурачишь, болтливый гой. Ишь… чёртовы убийцы, хитрые мерзавцы. А вы, — он тут повернулся к своим подчинённым, — стоите, рты разинули. Говорили же вам, что эти вот всякого могут заболтать. Легко могут усыпить бдительность. А потом раз — и их нож уже у вас в горле. Они учились этому годами. А эти стоят, млеют… Козлолоси бестолковые, — и теперь он снова обращается к юноше: — Ты… собирайся с нами, — тут он повысил голос, чтобы придать словам значимости: — Ты арестован, сдай своё оружие. На стол его положи!
«А вот ты и проговорился, братец. Что всякого могу я заболтать, ты перед делом их предупреждал? А значит… точно знал, что арестовывать идёшь шиноби. Раз знал, кто я, то и наверняка о статусе моём тебе известно было. И всё-таки решился на арест. Да нет, конечно. Ты бы не решился, коль не было б распоряженья сверху. И чьё же было то распоряженье? Ну, первый, кто на ум приходит… Бляхер! Возможно, он, хотя в таком поступке мне смысл найти никак не удаётся. Ну что ж… Течению безропотно отдамся и даже подыграю им немного, тогда, возможно, тайн спадут покровы, и что-то прояснится, может быть».
— Но в чём причина моего ареста? — на удивление спокойно интересуется юноша, вытаскивает свой вакидзаси из пояса и, как было велено, кладёт его на стол. — У вас есть ордер или, может быть, то полицейский произвол обычный?
— А я знал, что ты начнёшь вот это всё… Про произвол и про всякое там… — радостно сообщает ему шериф и быстро хватает со стола оружие юноши, от греха подальше. — И поэтому я тебя обрадую. Ордер тут не нужен! Ты задержан по личному распоряжению судьи, его превосходительства Дмитро Фурдона. Понял ты?!
«По личному распоряжению Фурдона? Уже слыхал не раз я это имя. И встреча наша, видно, неизбежна».
— Судья достоин уваженья всякий, и мнений двух тут даже быть не может, — вежливо говорит юноша полицейским и разводит в удивлении руки. — Но, право, господа, хватать по заведеньям простых людей, что кушают шавермы благонравно, тащить их в суд и отнимать оружье — причина надобна. И веская причина. Ведь не за то же вы меня схватили, что я добыл шаверму незаконно…
— Шаверму незаконно! — почему-то радуется один из полицейских. — Добыл… Во даёт!
Но бдительный шериф испепеляет подчинённого взглядом, грозно указывает на него пальцем: ты лучше по-хорошему заткнись, и тут же обращается к Свиньину:
— Да при чём тут какая-то шаверма?! Нет, мерзавец… Ты сегодня ночью в составе преступной группы ограбил дом пивоварши Шульман, — тут молодой чиновник полиции ещё и воспылал праведным гневом, затряс свой не очень-то густой бородой и пророкотал: — Заодно зверски и изощрённо изнасиловав хозяйку. По её описаниям главарь шайки — вылитый ты. Вы-ли-тый!
— Простите, уважаемый, простите… — важно заявляет юноша. — Но здесь мне нужно ваше уточненье. Известно каждому, в делах судейских любая мелочь требует вниманья. Поэтому прошу вас уточнить: я изощрённо или извращённо насиловал хозяйку пивоварни.
Шериф замер на несколько секунд, обдумывая вопрос, а потом и спрашивает с недоумением:
— А какая разница?
— О… — тут шиноби улыбнулся. Он готов был уже пуститься в подробные пояснения, — тут разница огромная, мой друг. И в фонетическом и сексуальном смысле… Позвольте, я вам обрисую кратко… — юноша взглянул на младших полицейских и заметил их неподдельную заинтересованность в этом вопросе. И он продолжил: — Особенно про секс всем будет интересно…
— Молчать! — рявкнул шериф. — Азазелов гой. Болтает так, что слово не даёт вставить. — он оборачивается на подчинённых. — А эти барсулени уже стоят, рты поразинув. Готовы слушать. Я же вам, болванам, сказал не слушать его. Всё, гой, давай сюда свои ручки, — он при этом достал небольшие ручные кандалы.
Надевать их на руки шиноби очень не хотел. Конечно, конечно, он бы снял их при первой возможности. Освобождаться от оков умел любой шиноби. Но здесь, в Кобринском, он представлял вовсе не себя, а уважаемый род. И не мог допустить, чтобы его водили по городу в цепях.
— Одну секундочку, мой друг, всего одно мгновенье, — произнёс юноша серьёзно, полез во внутренний карман армяка и достал оттуда аккуратно сложенный листок хорошей бумаги. — Прошу вас, вот мой документ. Он выдан мне в поместье Гурвиц, там есть их фамильная печать и герб. И, в общем, то благородного семейства знак, что я его доверьем обличён, что в Кобринское прибыл я по делу, и Бляхер может это подтвердить.
— Ну да… — ухмыляется шериф. — Ещё господину управдому мы будем докучать из-за такого мошенника как ты. Нет уж… и не думай даже. Да и какой ты посланец?! Ты себя видел? Бродяга. Бандит. Убийца малолетний.
— Но вот мой документ. Взгляните, — шиноби указывает на бумагу, что командир полицейских держит в руках. — Уверен я, теперь всё разрешится, я ночь провёл в поместье Эндельман, и ассистент мой подтвердит вам это.
— Документ? — снова ухмыляется шериф. — Ой, ну только не смеши мою маму. Тухес (зад) им подтереть, твоим документом. Такой документ у нас любой шмок-бездельник на любой малине тебе за один шекель выпишет вместе со всеми этим печатями и картинками.
Он помахал документом с видимым пренебрежением: ну что это за ерунда, я вас спрашиваю? Ну какой это документ? Вот только… В его тоне молодой человек уловил лёгкие нотки фальши. Тем более что сам документ полицейский чин аккуратно-аккуратно сложил и положил во внутренний карман сюртука.
«Тебе бы нужно, дорогой шериф, к