— Короче, давай сюда ласты, — шериф протянул ему кандалы. — Будем паковаться, а то вы, гои молодые, такие проворные бываете.
— И вы всерьёз хотите посла большого дома Гурвиц водить по городу в цепях тяжёлых, на радость и веселье местным гоям? — уточнил у него Свиньин, но рук так ему и не протянул.
— А что такого-то? — спросил шериф с некоторым сомнением. Теперь в ему голову пришла мысль, что возможно — возможно — это будет немного некрасиво. А шиноби ещё и усугубил эту мысль, спросив у него довольно едко:
— За оскорбленья меньшие развязывались войны, хотите быть такой войны причиной?
Подождав несколько секунд и подумав, полицейский всё-таки убрал ручные кандалы в карман. Но предупредил юношу:
— Слышишь, гой, не вздумай от нас убегать. Мы все выходы из города перекрыли. Имей в виду.
— Зачем же мне бежать, когда я знаю, что это всё судебная ошибка. Уверен я, что дело прояснится, когда я старшего из вас увижу. Или, когда придёт посыльный из поместья и подтвердит всё сказанное мною, — отвечал ему Ратибор.
— Ну пошли тогда, — сказал шериф. И добавил, обращаясь уже к своим подчинённым: — Смотрите за ним в оба, олухи. Эти синоби не только болтать умеют, они ещё и ловкие, как азазели.
⠀⠀
⠀⠀
Глава тридцать первая
⠀⠀
Ну, конечно же, у заведения собрались зеваки. А как же — все видели, как полицейские заходили внутрь и как оттуда потом выскакивали посетители заведения. Всем было интересно, кого схватили. Народу собралось два десятка, не меньше. Женщины, мужчины, даже дети тут были, стояли голыми ногами прямо в грязевых лужах. И все они вели оживлённые беседы:
— Вон он… Вон его выводят! Лица не разглядеть.
— Вишь, как одет забавно. В шляпе, в очках… Верно — убийца, — сделал вывод кто-то опытный.
— Убийца! Убийца… Ох блин, точно убийца, — соглашались с опытным другие наблюдатели.
— Ты глянь, сколько полицейских за ним пришли!
— А как же… — снова рассуждали знатоки. — Это же эти… как их… симоти… с этими шутки плохи.
— Синоби, балда, — поправляли ещё большие знатоки.
— Ага, синоби, синоби… Так и есть.
— За что же это его схватили? — интересовались самые вдумчивые.
— Зарезал, поди, кого, — тут же предложил кто-то рассудительный. — Говорят тебе, это же синоби, убийца. Поди, шутка, что ли!
И по народу из уст в уста пошла новость:
— Зарезали, зарезали кого-то…
— Кого? Кого зарезали? — интересовались те, которые не расслышали. — Из городских?
— А ну расступись, — не очень-то страшно рычал на них шериф. — Азазалевы дети, ленивая гойская сволочь… Идите работайте.
Людишки, конечно, расступались, уступали дорогу конвою и задержанному, но расходиться не спешили, а, напротив, новые зеваки, перепрыгивая лужи, прибавлялись к толпе весьма бодро.
И когда полицейские, окружив Свиньина, двинулись к участку, люди вовсе не стали расходиться, а, не прекращая выдвигать самые смелые версии происходящего, пошли за ними.
— Так наших зарезал он или нет? — не успокаивались женщины.
— Из наших? Да нет, наши все в городе вроде целы, слухов про то не было. Видно, опять купчишку какого приезжего пырнули, — рассуждали логически знатоки местных сплетен.
— Купчишку, купчишку, — говорили люди, а один тип, в лёгком подпитии и драных на коленях штанах и со слегка очумелыми глазами подкинул толпе и подробностей: — Порубил купца с возницей вместе.
— Как порубил? — удивлялись люди. — Насмерть? Чем рубил?
— Топором, — сразу отвечали «рваные штаны», ещё и показывая, как это было. — Хрясь, хрясь, хрясь, хрясь… У обоих голова в кашу — лица не разобрать.
— Ох, ох, — охали бабы. — Ой, зверь какой, а! А головы в кашу разнёс. Ой, ужас какой. А с виду вроде приличный.
— О, вы на приличность его и не глядите даже, это же синоби, чистые звери.
— А как же его нашли? — интересовались люди.
— Так по топору по окровавленному и вычислили, он его под мышкой нёс, — сообщили всем заинтересованным лицам «рваные штаны». — Не таился даже.
— А зачем же он возницу порешил? — недоумевали некоторые.
— Так чтобы свидетелей не оставлять, — предполагали другие.
Но «дырявые штаны», шедший чуть сзади полицейских, подливал масла в огонь:
— Дык они же синоби, люди свирепости необыкновенной, как в раж войдут, так и рубят всех подряд. У-ух… Топорами хлещут так, что только ошмётки летят по закоулочкам. Хрясь — и полетели брызги… — говорил он со знанием дела и, главное, с такой неподдельной уверенностью, которой все окружающие тут же верили. — Так топорами и машут, пока всех вокруг не порубят на куски. Лишь тогда и успокаиваются.
— Господь всемилостивейший! — женщины хватались за сердца, а мужчины качали головами в удивлении от такой ярости. — Ты погляди, какие свирепые!
Конечно, молодой человек слышал почти все эти разговоры, и глаза у него, чем дальше двигался он к полицейскому участку, тем всё шире и шире открывались. И ещё его удивляло, что начальник полицейских, шедший впереди всей процессии и безусловно слышавший все разговоры местных обывателей, никак не пресекал эти возмутительные слухи, что зарождались у него прямо на глазах. Иной раз шериф оборачивался назад, чтобы поглядеть на говорившего, и юноша замечал у него на лице… нет, не озабоченность, и не удивление, а ухмылку, весёлую или даже злорадную. И это удивляло шиноби. Ну, и возмущало немного. Он даже собирался крикнуть, что всё это какая-то чушь, что никого он топорами до ошмётков не рубил, но вдруг вспомнил, что кричать и доказывать что-то толпе посланник известной мамаши не должен, и посему молча шёл дальше, аккуратно перепрыгивая грязь и лужи.
Так его довели до крепкого трёхэтажного здания из кирпича, на котором висела неплохая табличка, на которой не было ни одной кривой буквы и надпись на которой была лаконична, но очень логична и информативна: «Судья, тюрьма, палач».
Сюда толпе путь был заказан, и как только шиноби вошёл в здание, он наконец был ограждён от тех немыслимых предположений, которые охотно распространяли между собой жители города Кобринское.
Сырость. Мало света. Помещение плохо отапливалось. Тяжёлая сырая дверь бухнула за его спиной. Полицейский конвой остался в предбаннике. А старший в шляпе повёл его дальше.
Тут юношу