– Лушенька!
Девушка в видении вздрогнула, всмотрелась вдаль, приложив ладонь к глазам и жмурясь от яркого солнца. Лукерья же, стоявшая посреди нечисти, опустилась вдруг на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она узнала себя. Маня подошла ближе, и, протянув руку, подняла Лукерью с земли.
– Лушенька, раскаиваешься ли ты в том, как жила?
Сквозь рвущиеся рыдания Лукерья не могла вымолвить ни слова, она лишь кивала в ответ и всё плакала. Лицо её начало стремительно меняться. И вот уже не девица стояла на берегу, а старая женщина.
– А я тебя всегда любила и ждала, когда ты одумаешься, – улыбнулась ей Маня.
– Кто… Кто ты? – еле выдавила сквозь слёзы Лукерья.
– Душа твоя, Лушенька, чистая и светлая, та, которую ты променяла на дар свой колдовской, на дружбу с нечистым.
– Прости меня, – вымолвила Лукерья.
– Нам пора, – ответила Маня и взяла Лукерью за руки.
Нечисть подхватилась, зашумела, но Маня взмахнула рукой и все замерли вновь. В тот же миг Лукерья повалилась на землю, Маня вынула из груди её светящийся свёрточек, похожий на спеленатое дитя, и тут же яркий свет затмил всё кругом и ослепил глаза.
Очнулись Дуняшка с Марьюшкой в сугробе у дороги. Окна домишек светились ласковым тёплым светом. Они были в родной деревне.
– Марья, да нешто живы мы? – изумлённо выговорила Дуняшка.
– Кажись, живы, – пробормотала Марья, ощупывая себя руками. Шубейка её вновь была на ней.
Они поднялись на ноги и бросились со всех ног домой.
На следующий день пролетела по деревне весть – Лукерья померла.
– А Маня? – спросили Дуняшка у матери, узнав новость.
– Какая ещё Маня? – не поняла мать.
– Ну та, что жила по соседству с Лукерьей.
– Бог с тобой! Сроду там никто не жил, ведь пустырь там, лебедой заросший да муравой, козы пасутся летом, – ответила мать.
Дуняшка подошла к окну и, не говоря ни слова, присела на лавку.
– Как же это? – думалось ей, – Как же не было Мани?
В окошко легонько стукнули. Дуня вскинула глаза и увидела Гришку, что давно уж на неё заглядывался.
– Дуняша, выходи гулять, на гору пойдём кататься, – улыбнулся он ей.
Дуняша зарделась и, отпросившись у матери, выбежала из избы. Толпа молодёжи уже ждала её у ворот.
По пути зашли они за Марьюшкой. Та вышла в старом тулупчике.
– А где же шубейка твоя новая? – спросила Дуняша.
– Я её в печи сожгла, пока маменька с тятей не видали, – шепнула Марьюшка, – Да они и не помнят про неё, вот диво. Не хочу её носить, с неё всё и началось. Этот тулупчик мне куда милее.
– Эй, девчонки, – окликнул их Пётр, и глянул ласково на Марьюшку, – Чего там шепчетесь, айдате кататься.
И ребята с девчатами весело побежали к Пастушьей горе.
Смёртное
Глава 1
Гроб с покойным стоял посередине комнаты, и оттого вся она казалась теперь какой-то чужой, не той, что прежде. Привычные предметы приняли новые очертания, словно некто невидимый посыпал всё кругом серым пеплом, затуманив, запорошив, заколдовав. Рама зеркала под чёрной траурной тканью очертила на стене ровный прямоугольник. Порой, когда очередной пришедший попрощаться с умершим, входил в дом, то сквозняк, влетающий в открывшуюся дверь, колыхал слегка занавески на окнах и эту чёрную ткань. И тогда Мишеньке казалось, что там, внутри, с той стороны зеркала кто-то пытается выбраться наружу и протискивает в этот мир длинные пальцы, цепляется ими за материю, но та не пускает его, служа барьером, замком, преградой. Не зря ведь, едва лишь всё произошло, бабушка шептала матери, зажав её в угол и тыча ей в руки свёртком, который она извлекла из своего сундука, где хранилось её «смёртное»:
– На-кось, накинь на зеркало поскорее, чтоб не пробрался.
Кто должен был оттуда пробраться, Мишенька не понял. Он спросил, было, о том бабушку, да та только зыркнула на него строго и ничего не ответила. Суета разом накрыла дом. Ревела вполголоса мать, попутно устраивая какие-то дела, туда-сюда сновали знакомые и незнакомые Мишеньке люди, нахмурившись ходила по избе бабушка, делая что-то и вовсе чудное: то втыкала по углам иглы, то клала на пол еловые лапы, пахнущие смолкой и лесом, то шептала нараспев, окуривая избу ладаном. Терпко и сладко пахло в избе, будто в церкви по воскресеньям. Они туда всегда ходили с матерью да бабкой, а вот тятька сторонился всего такого, даже дома запретил матери вешать образа в красный угол, и та тайком молилась перед махонькой иконой, которую прятала в шкапу. Про тятьку в деревне всякое нехорошее сказывали, мол, колдун он.
– Папка, а кто это – колдун? – спросил раз у отца Мишенька, ему исполнилось уже пять годочков, и мальчиком он был смышлёным, – Ты на метле летаешь?
Отец расхохотался и щёлкнул по носу:
– Всему своё время, узнаешь, когда срок придёт.
– А когда он придёт?
– Много будешь знать, скоро состаришься.
Стариться Мишенька не хотел, потому дальнейшие расспросы прекратил. Вон дед Иван, сосед ихой, еле ноженьки переставляет, и лето и зиму в валенках да тулупе у двора сидит. А он, Мишенька, ещё не набегался, не наигрался вдосталь. Не желает он ещё стариком становиться. К отцу всё какие-то люди приходили. Чаще по ночи, таясь. Часто слышал Мишенька сквозь сон приглушённые голоса с веранды, вслушивался, пытаясь разобрать, что там бают, да вскоре сон его вновь морил, и он ронял тяжёлую головку на подушку из гусиных перьев и засыпал. И ему снился огромный, величиной с их избу, гусак, что бежал за ним по улице, растопырив крылья и гогоча, и щёлкал клювом, в котором в несколько рядов росли громадные, острые клыки. Раз проснулся он от громкого плача, доносившегося с веранды. Оглянулся на мать, та спала, или же делала вид. Тятьки в избе не было. Значит, к нему снова пришли. Мишенька прокрался в сени, на цыпочках подошёл к углу, за которым уже начиналась веранда и тихонько выглянул. Там, перед невысоким столиком, в свете тусклых свечей, стояла на коленях абсолютно голая девка и ревела навзрыд, закрыв лицо ладонями, а отец, стоявший сбоку, строго глядел на неё и что-то говорил, будто ругался. Мишенька смутился, отвёл глаза от налитых, упругих грудей девицы, что вздрагивали от плача, от манящих изгибов её тела, и тёмного треугольника внизу округлившегося живота, и прислушался.
– Нагуляла, так теперь терпи, – шептал со злостью отец, – А ты думала легко будет? Нет, милая, легко да сладко только вначале, пока грешишь. А за грех платить надобно. Кланяйся ему, говорю.
Он схватил девку за волосы и попытался склонить её к столику. Та замотала головой, зарыдала сильнее.
Мишенька пригляделся и узнал Наташку Соломонову. Они с матерью у самого лога жили в небольшом домишке. Входная дверь скрипнула и Мишенька, затаив дыхание, вжался в стену, спрятавшись в густую тёмную тень. На крыльце кто-то топтался и вздыхал, в приоткрывшейся щели показался белый блин, и Мишенька чуть было не закричал, но разглядел, что это Наташкина мать – тётка Лида, и выдохнул бесшумно. Тётка Лида постояла малость,