– И что это тятька там с Наташкой делает? – дрожало в голове у Мишеньки, – Срам какой. Она ить голая вовсе, как в бане.
Тем временем Наташка вскрикнула. Мишенька снова выглянул из своего укрытия и увидел, что Наташка склонилась в поклоне, припав челом к полу, как в церкви, когда выносят Святые Дары и священник читает молитву. На столике перед нею стояла какая-то фигурка с жуткой образиной, то ли каменная, то ли деревянная. Пламя свечей играло на её роже так, что чудилось, будто она ухмыляется.
– Так-то, – довольно произнёс отец, – Подымайся теперь, одевайся. Да крест не надевай! После… как со двора выйдешь. Завтра всё случится. Жди.
Наташка, всхлипывая, натянула платье и поспешила к выходу. Плечи её вздрагивали, распущенные по плечам волосы спутались в мочало. Мишенька ни жив, ни мёртв от ужаса вжался в стену ещё сильнее, и Наташка прошмыгнула мимо него, не заметив, благо сени были большие да широкие, тёмных углов хватало. Тут же следом прошёл и отец. На крыльце послышалась возня, звонкая оплеуха и злобный голос тётки Лиды:
– У, срамница, в ножки должна дядьке Игнату кланяться, что помог тебе позор скрыть! Распустила она сопли, гадина. Будешь знать, как по сеновалам с мужиками ерошиться. Я тебя распутницу из дому больше не выпущу. Вырастила потаскуху!
– Ладно-ладно, будет, – донёсся до слуха Мишеньки раздобревший вмиг голос тятьки, – Завтра всё закончится. Замуж ещё выйдет твоя Натаха. Девка она у тебя ладная, сочная. Ждите. Как всё случится, ко мне придёшь, дам ещё кой-какой травки попить, чтобы очиститься поскорее.
Тётка Лида ответила что-то неразборчивое, и голоса стали удаляться в сторону огородов. Видать, Наташка с матерью задками пришли, чтобы не видал никто.
Мишенька снова выглянул на веранду. Рожа на столике по-прежнему ухмылялась, живые глаза её глянули на Мишеньку и тот обмер, изо рта уродца потекли вдруг тёмные, вишнёвые струйки, и чёрной жижей закапали на пол. Мишенька рванул в избу, добежал до своей постели, забрался с головой под одеяло, несмотря на то, что ночь была душной, и с бешено колотящимся сердцем стал ждать. Ему казалось, что страшная рожа придёт сейчас за ним, коль уж он посмел глянуть на неё, узнать её тайну. Но никто не пришёл, и немного погодя он уснул в духоте одеяла. Наутро ему казалось, что всё, увиденное им вчерашней ночью, было лишь кошмаром, приблазнилось или во сне првииделось. Тятя довольный и радостный ходил по избе, потирал руки, мать хлопотала у печи, а бабка повязывала у зеркала старый платок, собираясь в огород. Как-то хитро посмотрел тятька на Мишеньку, будто бы готовый разоблачить его, однако ничего не сказал, и тот, успокоившись окончательно, позавтракал и побежал на улицу, играть с ребятами.
Глава 2
Мишенька на цыпочках подошёл ко гробу и глянул с опаской на его жильца, хозяина домовины. Тот лежал торжественный и строгий, даже по смерти не растерявший своей суровости. Казалось, он досадовал на то, что дела его встали так некстати, что не может он пошевелить членами своими, в то время, когда у него столько забот. Вокруг рта и глаз покойника залегла синева. Нос заострился, вытянулся, будто клюв хищной птицы. Рыжеватыми волосками ощетинились небритые нынче с утра отцовы щёки. Мишенька слыхал раз, что волосы и ногти у людей и после смерти растут. Ему вдруг представилось, что тятина борода продолжит расти и там, под землёй, во тьме, и будет расти и расти, покуда не заполнит всю домовину, а после ей станет там тесно, и она медной проволокою полезет наружу, протыкая себе отверстия в земле, а потом прорастёт из могилы колючим рыжим сухостоем. И когда будут идти по осени нудные, долгие дожди, мёртвые стебли будут пить влагу, наполняться ею и передавать её дальше – тяте, лежащему в гробу, чтобы он не страдал там от жажды. Мишенька так ушёл в своё видение, так живо представил себе всё, что привиделось ему воочию, как тятя, напившись вдосталь, открывает глаза там, в кромешной тьме, и кричит – протяжно, жутко и глухо, царапая крышку до сломанных в кровь ногтей. Мальчик испуганно вздрогнул, помотал головой, прогоняя видение. Какая-то незнакомая тётушка, из числа тех, что сновали тут, подхватила Мишеньку за ручку, поволокла из комнаты, по-своему истолковав его испуг:
– Поди, малец, погуляй малость. Тятя отдохнёт покамест.
Она решила, видать, что Мишенька совсем дурачок ещё, и ничего не понимает.
– Но нет, – думал он, выходя на крылечко, – Я знаю, что тятя вовсе не уснул, а помер. И теперь его закопают в землю на деревенском погосте. А после они с матерью и бабушкой станут ходить туда – кормить мертвеца. Так говорили в их деревне. Это значило – носить еду первые сорок дён после кончины.
– Душа-те ишшо не осознала, что тело померло, – объясняла им бабушка, – Вот и мыкается близ родных мест, стучится в окошечко родимого дома, плачется. Для того и платочек на угол дома вешается, чтобы душа им слёзоньки вытирала, а на окно воду с хлебушком ставят – сорок дён нужна ишшо душе земная пища. Хошь и не так много ей требуется теперича, как живому, а всё ж таки голодно ей попервой. Вот и прилетает, йист корочку и водицу пьёт.
Бабушка много чего знала, она уже старенькая была. Частенько, долгими вечерами, сказывала она им с матерью всякие былички да чудеса, когда лучину уже не жгли, а делать что-то уж тёмно было. Сидели или лежали тогда на печи, да сумерничали. Рассказывала бабушка свои сказания только тогда, когда отца в избе не было. Тот ругался на такое, не любил. А бабушка тяти побаивалась, он ей зятем приходился. И хотя он не обижал старуху, однако та понимала, чем он занимается и не одобряла. Уйти же некуда ей было – стара, немощна. Да и изба её давно осела, для жилья вовсе не годилась. На дрова её разобрали, а бабушку к себе перевезли из соседних Крутогор. Деревня такая.
Мишенька задрал голову к небу – там собирались тучи. Низкие, бугристые, клубились они над самыми крышами хлева, амбара да избы, трогали их своими чёрными пальцами, будто пробуя на вкус, расправляли пышные свои юбки, отороченные белым кружевом.
– Такие-то тучи завсегда с дожжём аль градом, – говаривала бабушка про такие тучи в юбках с белыми оборками, глядя на небо и прикрыв старенькие глаза худой морщинистой рукой, – Эва, с Гнилого угла идут. Быть грозе.
И правда, бабушка никогда не ошибалась. Как скажет, непременно тому и быть. Вот и сейчас тучи собирались над их домом, готовые разразиться молниями. Где-то в глубине их чрева уже ворочалось и рокотало. Мишенька сел под навесом у сарая и стал смотреть, как разные люди входят и выходят из их ворот. Это всё были «прощающиеся», что шли вереницей к его отцу. Среди них Мишенька вдруг заприметил высокого седого старика, подпоясанного широким кушаком, в серых суконных штанах и белой рубахе. Где-то он уже видел его. Мальчик напряг память, задумался, и тут же та услужливо подсказала ему, подкинув картинку. Однажды, когда они с тятькой кололи дрова на дворе, точнее тятя колол, а Мишенька таскал их под навес по два полешка, ворота отворились, и вошёл этот самый мужик. Был он высок, могуч, несмотря на возраст, который выдавали длинные седые волосы, густая белая борода, паутинка морщин вокруг синих молодых глаз, да руки совсем как у его бабушки – морщинистые, жилистые, с узловатыми пальцами, однако же, крепкие. Недюжинная сила исходила от незнакомца. Мишенька застыл под навесом, приоткрыв рот, и забыв положить полена на траву. Так и держал их в руках, пока старик этот отца его прижимал к стене амбара, да тряс за грудки. И его отец, тоже немалый ростом и необделённый силой, молчал и лишь уворачивался от коротких ударов.
– Гляди же, шельмец, колдун