– Что ты, Ярослав? Каждый из нас своим делом занят и другому не мешает. Я к тебе не лезу и ты ко мне не ходи, – вполголоса стонал отец.
Но вместо ответа, дядька лишь в очередной раз ткнул кулаком под дых. Он ещё что-то говорил его отцу, но так тихо, что Мишенька уже не расслышал. И лишь когда незнакомец вышел со двора, он отмер и уронил, наконец, полешки из рук, да бросился к отцу. Тот отплёвывал кровь, держась за бок, постанывал, ругался:
– Чёртов святоша, гнида поганая… Лезет не в своё дело.
– Тятя, кто это? Тебе больно? Почто он так?
Отец вытер кровавый рот рукавом, отдышался, глянул тяжёлым взглядом на сына:
– Из села он. Ярославом зовут. В храме всё отирается. Боженьке служит. Люди к нему ходят, вроде как умеет он.
– Чего умеет? – не понял Мишенька.
– Всякое.
– А зачем же он тебя побил? – не унимался мальчик.
– А я другому богу служу.
– Друго-о-ому? – протянул удивлённо Мишенька, – Разве есть другой?
– Есть. И не один. Много их, богов-то. Это вам там в церкве в уши вдувают всякое, что им удобно. Остерегаться надо этих попов. И ты поменьше бы туда с мамкой да бабкой таскался! Глядишь, что и путное из тебя бы получилось, – отец зыркнул мрачно и строго, так, что Мишеньке сделалось неуютно и боязно, и дальше расспрашивать он поостерёгся.
И вот сейчас этот старик снова пришёл в их дом. Зачем? Чтобы на отца поглядеть?
– Уж не он ли подстроил смерть тяти? Он ведь грозился разобраться, ежели тятя не перестанет своими делами заниматься. А он не перестал.
Вереницы людей всё так же шли к его тяте. И всё по ночам. А после тятя и помер. Внезапно. Нашли его поутру, когда ещё туман висел клочьями на ветвях яблонь в саду. Лежал он в сырой от росы траве, за огородом, вниз лицом. Сам весь целёхонький, только уже не дышал. Пока Мишенька размышлял, высокий старик с бородой уже вышел обратно из дома и вновь дошёл до ворот. Внезапно он обернулся. Поглядел на Мишеньку своими пронзительными синими, как васильки, глазами, будто что-то сказать желал. Да видно передумал. Отворил ворота и вышел, прикрыв их с другой стороны.
Матушка отца почитала, так всегда казалось Мишеньке. Но в последнее время он словно начал понимать, что это не уважение, а страх. Мать боялась отца. В его присутствии она робела, замолкала, старалась укрыться в уголке с вязаньем или шитьём. Отец же особо и не разговаривал с нею, лишь изредка, когда бывал он в добром расположении духа заводил беседу. Порой и вовсе брал мать за косу, накручивал её на руку, и шипел:
– Опять ты своему Богу молишься?
Матушка трясла испуганно головой, а тятя встряхивал её и дёргал больно:
– Как нет, когда я слышу? Чую я твои молитвы, гляди у меня. Где опять иконы свои припрятала? Узнаю – прибью.
Из глаз матери катились крупные слёзы, но она молчала. Тятя отталкивал её от себя на лавку, отряхивал руки, как после чего-то грязного, срамного, ругался под нос, уходил. Каким чудом он позволял им ходить по воскресеньям в село, в храм, Мишенька не знал. То ли глаза этим перед земляками отводил, то ли Бог был сильнее, и отец не мог совладать с такою силой, как Господь. Но мать с бабушкой всё же всегда старались ускользнуть в воскресенье утром тихонечко, пока отец ещё спал, громко храпя, наскоро собрав сомлевшего сонного Мишеньку. Мишенька же храм любил, и батюшку старенького тоже. Тот ласков с ним был, приветлив, и всегда просфору давал, которую Мишенька жевал на обратной дороге. Мишенька поднялся с травы, отряхнул портки, вновь поглядел на небо. Крупные, редкие капли закапали из туч на землю, попали ему за шиворот, потекли вниз под рубахой, словно некто провёл по спине ледяным мёртвым пальцем. Мишенька поёжился и пошёл в избу. Приближалась ночь.
Глава 3
За окнами совсем стемнело. Какая-то особливо непроглядная, чёрная мгла наплыла невесть откуда, затянула всё кругом, так, что казалось, будто там, за порогом их избы, и нет ничего больше – пропасть одна, бесконечная и бескрайняя тьма. И исчезла и деревня, и лес за ней, и село с церковью, и сам мир исчез, оставив вместо себя лишь первородную, изначальную тьму, что была в начале бытия, когда дух святой ещё носился над бездной. Мгла эта была осязаемой, липкой – протяни руку и коснёшься чего-то живого, дышащего. А из мглы глядели на тебя мильоны глаз невидимых существ, древних и страшных, что зародились ещё тогда, когда был хаос, и из того хаоса они и образовались. Мгла заползала в избу, пыталась потушить свечи, прилепленные по четырём углам гроба, ютилась по углам, сворачиваясь сгустками.
Мишенька сидел у гроба, удерживаемый какой-то непреодолимой силой, пока матушка не отправила его спать. Вскоре и сами они с бабкой легли, умаявшиеся за долгий день в хлопотах. Ушли последние прощающиеся. Смолкло всё. Возле покойного осталась сидеть лишь одна старуха-читальщица, что жила в их деревне, и которую завсегда приглашали, ежели кто помирал. Она своё дело знала, читала до утра, не нуждаясь в сменщицах, словно и сама уже была мёртвой и не требовалось ей ни пить, ни есть, ни по нужде отходить. А может так и было? Мишенька с опаской наблюдал за ней, пока она нараспев вполголоса читала псалтырь, сидя возле покойного. Восковая кожа в глубоких морщинах, словно под нею и мяса-то нет вовсе, а кожу натянули прямо так – на кости, тонкая ниточка губ, впавшие в череп глаза под нависшим лбом, поперёк которого лежали три волосины, платок домиком, закрывавший лицо, как навес над крыльцом, тонкие птичьи лапки вместо рук, болтающееся мешковатое платье. Есть ли что под ним? Или же у старухи одна голова, а там, внутри, под одёжею просто палка, как у пугала, что стоит посреди их огорода. Мишеньке стало жутко, он поёжился и перевёл взгляд на приходящий люд. Матушка позвала его попить чаю и закусить холодной картофелиной с хлебом. Сама же снова убежала хлопотать насчёт завтрего. Так и вечер прошёл.
И вот сейчас Мишенька пробудился в ночи, будто кто его под бок пихнул. Прислушался. Ходики на стене тикают. Отец из городу привёз, таких ни у кого больше в деревне нет. Соседи приходили поглядеть-подивиться. В ходиках тех кукушка живёт в махоньком дуплице. А внизу, на цепочках, шишечки медные. Как пробьют часы – так кукушечка и выпорхнет из дупла, прокукует, сообщит, который нынче час, а после обратно схоронится. Мишенька прислушался. Бабка похрапывала во сне, мать дышала ровно, но порой с тревогой вздыхала сквозь беспокойный сон. Читальщицы не слышно было. Отошла-таки что ли по нужде аль попить? Мишенька сел на постели. Кукушка прокуковала один раз. Стало быть, полночь миновала. Уже первый час нового дня прошёл. Самое глубокое время ночи. Отец сказывал, оно ведьминым часом зовётся, с полуночи и до трёх часов утра. Покуда петухи не запоют. Это, де, время перевёртыш, в противовес Христовым мукам на кресте, объяснил отец. Мишенька знал про это время, ему бабушка говорила, что в полдень Христа распяли, а в три часа пополудни Он дух испустил. А вот отец почитал другое время, ночное. В это-то время к нему и гости евойные захаживали. И тогда уходил он, таясь, то в сенцы, то на веранду, с иными в баню – Мишенька видал. А с кем-то и вовсе со двора скрывался. Куда они ходили, Мишенька не знал. А спросить у тяти боялся, тогда ведь признаться придётся, что подглядывал, а как знать, что тот сделает? Суров был отец.
Внезапно в головку Мишеньки пришла мысль – а правильно ли обрядили тятьку? Выполнили ли его наказ? А дело было вот в чём. У отца было своё смёртное. Имелось оно и у бабушки, но у той было обычное, как у всех старух –