– В моём деле завсегда нужно быть готовым к приходу матушки Смертушки, – так он баял, поднимая вверх палец.
И потому припас он свёрток для себя со смёртным. И свёрток этот хранился почему-то в бане, наверху. На расспросы отвечал отец коротко:
– Так надо.
Трогать смёртное не велел. А когда помрёт, тогда, мол, и доставайте. И чтоб обрядили меня только в то, что там лежит. Всего один разок только и показал он то, что в нём находилось. Позвал он тогда мать и бабку, развернул на столе чёрную ткань, разложил, что было в ней, и принялся толковать. Мишеньке же любопытно было, он и подглядывал с печи. С высоты-то ему хорошо было видать. Отец взял за плечики широкую льняную рубаху, расшитую чёрными символами. Бабка невольно перекрестилась. Отец тут же зыркнул на неё строго, рявкнул, и та вжала голову в плечи.
– В енту рубаху меня обрядите. Вот штаны. Лапти тут же.
Он указал на пару лаптей, плетённых каким-то затейливым плетением, Мишенька такое прежде не видывал, и потому, всё ему было интересно и он, затаив дыхание, глядел во все глаза и ловил каждое слово.
– Этим поясом подвяжете рубаху, – он вынул широкий, чёрный же, кушак, сплетённый будто бы из девичьей косы.
– Недюже мёртвого подпоясывать, – возразила, было, бабка.
Но вновь отец недобро зыркнул на неё и та примолкла.
– На чело венчик свой у меня, чтоб поповский не клали, – строго продолжал отец, – Вот ентот покладите.
Он указал на узкую, всю, как и рубаха, исписанную знаками, ленту.
– А в руки вот это поставите, – отец положил перед матерью и бабкой махонькую то ли иконку, то ли картинку какую. Мишенька выпучил глаза, чтобы разглядеть, что на ней изображено. Но толком ничего не понял, одно лишь увидел – кто-то рогатый там, на козла ихого Василия похожий.
– Да что же это на ней намалёвано-то? – оробела бабка.
– Хозяин, – коротко отрезал отец.
– Хошь режь меня, а я такое в гроб не покладу, – неожиданно твёрдо заявила старуха, – Грех это великий, ить это сам…
– Молчать, – оборвал её отец, и с такой силой ударил по столу ладонью, что тот гулко задрожал, – Что грех, что не грех – попы ваши придумали. Сказки свои вам в уши льют, дабы вы их кормили пустобаев. Делайте, что велю, иначе хуже будет. Я вас с того света достану, даже не сумневайтесь, ежели не по-моему сделаете!
Бабка замолчала. Мать и вовсе слова за всё время не проронила. Тятька же, досказав всё, завернул вещи в чёрную материю, и унёс обратно, на баню.
И вот сейчас Мишенька сидел на постели и с испугом думал – а исполнили ли матушка с бабкой волю отца? Чтой-то не приметил он, когда ко гробу подходил, той чёрной ленты да иконки с рогатым. Кажись, в другое отца одели, обошли его волю. Плохо это. Маленький Мишенька задумался, он ещё мало что понимал в этой жизни, но знал, что волю покойного нельзя нарушать, да и тятю он любил, хошь и побаивался строгости его. Но тот его никогда не сбижал. Пальцем не трогал. Обещал, как Мишенька в возраст семи лет войдёт, начать обучать его своей науке. Пока, де, мал ещё, держат тебя те, и указывал пальцем куда-то на небо, потому ничего пока не выйдет толкового.
Мишенька так разволновался, что не утерпел, слез с постели, тихонько вышел из своей спаленки, и прошёл в переднюю. Там, в полумраке стоял на лавке посреди комнаты гроб с отцом. Старуха читальщица спала, уткнувшись плечом в стену и преклонив голову так, что та упала на грудь, и лица вовсе было не видать, псалтырь покоился на коленях. Пламя свечей, горевших по углам гроба, дрожало и трепетало, словно от сквозняка. Зеркало, занавешенное чёрным платком, дышало. Ткань медленно приподнималась и опускалась. Как заворожённый Мишенька ступил на порог и шагнул в комнату.
Глава 4
Ворочалось что-то в тёмных углах и вздыхало еле слышно, когда Мишенька переступил через порог и шагнул в переднюю. Проёмы окон казались входами в какие-то иные миры, а герань в горшках – стражами, что, растопырив пальцы, загородили собою те входы, охраняя их чутко и строго. Мишенька замер. Ноздрей его коснулся незнакомый доселе запах – смесь сосновой доски, приторной до тошноты сладости и ладана. Мишенька ещё не знал, что так пахнет смерть. Он заворожено смотрел на то, как пляшут язычки пламени, словно на них кто-то дышит. В тот же миг откуда-то сбоку действительно раздался вздох. Негромкий. Скорее ощущаемый по наитию, чем слышимый ухом. Так вздыхает опара в кадке, когда матушка ставит тесто на пироги. Мишенька оглянулся на вздох и увидел, как чёрная завеса на зеркале чуть приподнялась с краешку. Он пригляделся – что-то тонкое и чёрное, как влажный сучок, выползло с хрустом оттуда, согнулось крючком, поманило мальчика.
– Ближе, ближе, – одним лишь сердцем слышал он слова, что не были произнесены вслух, – Ближе, дитя…
Мишенька послушно шагнул, не испытывая ни страха, ни любопытства, лишь странное равнодушие. Палец всё рос, удлинялся, выпуская всё новые и новые суставы, как вдруг позади раздался хрипловатый, сиплый голос, как будто кто-то не прокашлялся после долгого сна:
– А ну кыш, мне самому он нужон!
В тот же миг палец заелозил по стене, заскрёб, заметался – и с тонким раздосадованным свистом скрылся в складках занавеси. Мишенька вздрогнул, очнулся от морока, и тут же испужался – он узнал голос. Это говорил тятька. Но как? Он же помер! Голос же будто читал его мысли:
– Не помер я, Мишутка. Точнее – помер, да только ты же знаешь, что смерти-то нет!
Мишенька кивнул, не оборачиваясь, и продолжая стоять к голосу спиной, лишь увидел, как дрогнули тени от свечей на стене.
– Знаю, – нетвёрдо произнёс он, – Мы только уснём, а как настанет Страшный Суд, так и поднимемся из земли и пойдём все на суд Божий.
– Э, Мишутка, – досадливо возразили сзади, – До того ещё долго ждать, а жить-то сейчас хочется. Ведь правду баю, хочется жить?
Мишенька кивнул.
– То-то же, – голос зазвучал мягче, одобряя ответ мальчика, – Потому надо сделать кой-чего, чтобы это случилось поскорее. Ты же окажешь папке одну услугу?
Мишенька вновь кивнул, соглашаясь.
– Да обернись ты уже, чего встал столбом! – голос стал сердитым.
Мишенька почувствовал, что спина стала деревянной, страх сковал его, и лишь слёзки стекали против его воли по щекам двумя тонкими, блестящими при свете свечей, дорожками. Он медленно повернулся против часовой стрелки, втайне надеясь, что это старуха-читальщица проснулась и шутит над ним, беседуя от имени тятьки. Жестокая, конечно, шутка, но всё ж таки это легшее было снести, чем принять ту мысль, что с ним говорит сейчас его покойный отец. Когда же Мишенька обернулся полностью, то холод сковал все его члены, а челюсти сжались с такой силой, что зубы хрустнули. Из гроба глядел на него застывшим взглядом мертвец. Веки его были полуоткрыты, а из-под них мутными бельмами покойничих глаз пялился на него кто-то, кто был ещё вчера его отцом.
– Отчего же пятаки не положили? – подумалось отстранённо Мишеньке, – И рот-то не подвязали, ишь чего раззявил.
Тёмный провал пасти колдуна за синими нитями губ напоминал глотку упыря, жёлтые сухие зубы, уже не смоченные слюной, как у живых, отсвечивали в пламени свечей, и стали острее, чем были у тятьки при жизни. А из самой глубины её шли слова, проговариваемые, казалось, не языком, а рождающиеся сразу там – во чреве. Руки, сложенные молитвенно на груди, были подвязаны, как и ноги, сокрытые покровом. Покойник вздохнул тяжело.
– Видал, Мишенька, во что обрядили меня эти две вороны? А ить я просил их, наказывал – что да как… Ну да, попомнят они ещё своё непослушание.
Мертвец скрипнул зубами, продолжил:
– Ты вот что, Мишутка, помнишь ли мой наказ? Знаю,