– Как же ж девке без приданого? – говаривала она бывалоча, – В приданом ить не цена важна, а мастерство девичье, что в него вложено. Как шить да прясть она научилась, как кружево плести али рушники вышивать. Поглядят сваты на девичье приданое, да и скажут: «У, да это рукодельница знатная, така девка доброй женой будет!», а на иное приданое глянут, да только плюнут: «Мамка с тятькой его собирали, не приложила девка ни толики стараний к сему, а знать не умеет ничего». О как!
И Маруся бабушке своей верила, старалась, выводила узоры на рушниках да наволочках, собирала по пёрышку подушки. Да и как не верить, коли бабушка жизнь прожила, мудрость накопила! Соседки, кто помоложе, все к ней бегают за советом да утешением. И всех-то бабушка Прасковья приветит, обогреет словом добрым, ласковым, утешит и приголубит. Любили её в деревне. Приданое-то Маруся сготовила, а вот сваты желанные так и не приходили. Точнее не так. Приходили несколько раз, да всё не те. Не от тех ждала Маруся весточки. А нужен ей был один только Тимушка, Тимофей Саврасов, по которому уж года три как сохла она. Только он в её сторону и не глядел вовсе. Уж она и так, и эдак перед ним. И одеться побаще пытается, и показать-то на осенних вечорках какая она рукодельница, и на гуляньях летних петь старается громче других девчат, и танцевать задорнее остальных. Однако ж всё без толку. Бабушка только вздыхала, когда Маруся очередным сватам от ворот поворот давала. Но внучке слова поперёк не сказывала, приговаривала:
– С нелюбимым-то, милая, жись не прожить. Небо с овчинку покажется и белый свет не мил будет, кады кажну ночь с чужим в постель станешь ложиться. Правильно, девонька, выбирай по любви. Я тебя неволить не стану. Да только не мешкай шибко-то. Старая уж я, хворая. Не ровен час, и смерть моя придёт, а мне за тебя боязно. Как-то ты одна останешься? Мне бы тебя мужу доброму да надёжному в руки передать, тогда и помирать не страшно.
Кивала Маруся, тоже вздыхала, в окно глядючи, да только не шли сваты от любимого. А по осени и вовсе весточку подружки принесли, Тимофей-то женится. Из соседней деревни девку взял, Ариною зовут. И девка-то хорошая. Маруся нарочно ходила глядеть. Больно было, да не стерпела она в день свадьбы дома остаться. Пришла поздравить молодых. А на сердце волки выли, душа кровью обливалась. Улыбалась жениху и невесте, одарила отрезом на платье, из чарки свадебной вина хмельного отпила. Не помнила, как и домой воротилась. То ли вино красное разум замутило, ить до того дня ни разу Маруся в рот не брала крепкого, то ли горюшко горькое с ума свело. Бабушка всё сразу поняла. Сняла с Маруси, что на лавку упала в рыданиях, тулупчик, шаль развязала, отвела к печи.
– Полазь покуда. Чичас молочка козьего тебе согрею.
Напоила она внучку молоком, сама рядом прилегла, как маленькую, бывалоча, в детстве, по головушке принялась гладить да приговаривать нараспев. Маруся-то поначалу не слушала. Только горе своё и слышала. А после, как пригрелась на печи да разомлела, как молоко горячее по нутру растеклось, и донеслись до неё бабушкины речи.
– Камень тот следует выбросить с глаз долой. С тем камнем и с души вся тягота сгинет. И назад не воротится.
– Какой камень, бабушка? Ты об чём? – пробормотала сквозь пелену слёз Маруся.
– Э, да ты сомлела никак, всё мимо ушей пропустила. Ну дак слушай, коли, я тебе ишшо раз скажу. Тяжко тебе чичас на сердце. Только пройдёт это, поверь старухе, которая жизнь прожила. И радость, и горе не вечны.
– Нет, бабушка, не пройдёт, люблю я его пуще жизни.
– Слаще жизни-то, милая, ничего на свете нет.
– А мне без него не нужна эта жизнь.
– Тише! Тише! – шикнула бабушка, – Неровен час нечистики услышат, время-то тёмное началось, тогда жди беды. Уж непременно чего приключится.
– Что?
– В бане угоришь, али в прорубь нырнёшь, али ишшо чего приключится, мало ли. Они ужо найдут способ, как человека извести, стоит только им услыхать, что кому-то жизнь не мила.
– Ну и пусть, – сказала Маруся уже не так уверенно.
– Вот я тебя чичас с печи спущу, да за косу-то и оттаскаю. Сроду тебя не лупила, пальцем не трогала, но сейчас не стерплю.
– Прости, бабушка, не буду так больше говорить. Только не знаю я, как теперь жить. До того я его любила, что других и не замечала. Думала, наступит день, когда и я ему люба стану. Приметит он меня среди других, приголубит, взамуж позовёт. А он… А он…
И Маруся вновь разрыдалась.
– Ну, будя, будя, золотце моё, – погладила её снова по спине бабушка, – Горе твоё я знаю, и со мной так же было, кады я девкою молодой была. Я тадысь, дурная, даже топиться пошла, когда он на другой-то жонился. Да, к счастью, отвели от меня беду. И кто бы мог подумать, что мне поможет нежить лесная!
– Как это, бабушка? – Маруся уже вовсе плакать перестала, и слёзки на её ресницах высохли, она внимательным взглядом смотрела на бабушку, желая продолжения рассказа.
– А вот так. Топиться-то я на озеро пошла, что