«Как какую? Рубашонки игошкам вязать. Эва, их сколько!» – тут она рукой махнула, я в ту сторону-то глянула, матушки мои, а там, на ветвях ребятишки сидят, полным-полно их, ровно птахи устроились среди листвы. Да все уродцы – кто без рук, кто без ног, кто косой, кто кривой. А баба и продолжает:
– Вон их у меня сколь, всех к зиме одеть надобно, а я одна не успеваю прясть. Станешь мне пособлять.
Тут-то я и смекнула, что передо мной не человек вовсе. Бежать бы, да ноги приросли к земле.
– Чего ты? Прыгай скорее. Да сразу ко мне вертайся. Неколи прохлаждаться. У меня и веретёнце уж для тебя припасено, – и сама мне и вправду веретено протягивает.
Ох, и испугалась я.
– Отпустите, – баю, – Меня, тётенька. Я жить хочу.
– А разве ж я тебя держу? – усмехается, – Да я тебе судьбину-то твою показать могу, коли хочешь. Глянь-ко сюда. Подойди, не боись. Увидишь ты, что бы тебя ждало с твоим милым.
Я подошла ближе, а у неё под рукой лужица в земле. Она над той лужицей рукавом взмахнула и вижу я диво дивное – задрожала водица стоялая, рябь по ней прошла, а после и картинки замелькали. На тех картинках мужик показался и узнала я в нём того, кого любила. Только ужо не молодой он парень, а мужик с бородой. Ба, а тут и я рядом! И ребятишек вокруг меня мал-мала меньше. За подол ухватились, ревут. И мужик этот за косы меня давай таскать, да молотить. А робяты плачут, к стенке жмутся. Один-то мальчишечко к нему метнулся, меня, значится, защитить хотел, да под руку и попал. Убил он йово насмерть одним ударом. А после от ярости и злобы и меня порешил, голову разбил кочергой. Так-то, милая.
– Что, – бает баба, – Сладкая ли судьбина тебя ждала? То-то же, а ты – топиться! Ступай домой, дурная. Всё ишшо у тебя будет.
– А вас как звать, тётушка?
– Кикиморой болотной кличут, – усмехнулась та.
Ну, я была ли нет, оттуда и побегла. До самого села бежала без передышки. Так и вышло по слову Кикиморы. Всё у меня ладно сложилось. Вышла я замуж и жизнь прожила добрую. Вот только матушку твою, мою дочь, раньше сроку схоронила. Да что поделать… Зато у меня ты есть, яхонт ты мой. А тот мужик-то и вправду жену свою сгубил. Как в том видении всё вышло. Только не со мной.
Обняла Маруся бабушку, прижалась к ней:
– Бабушка и я тебя люблю крепко! А что ты про камень-то баяла? Расскажи! Дюже любопытно.
– Слушай, егоза…
– Йисть на свете белом всяки чудеса, – бабушка легла на бок, подперев рукою голову, задумалась, а Маруся терпеливо ждала, не торопя и не подгоняя старушку, – Вот взять хошь то диво, как на Крещение в саму-то полночь в ердани вода колышется. Оно вишь ли – в эту святую ночь вся вода становится благодатной. Дух святой на неё нисходит. Или же другое диво – как ко вдовицам, тем, что шибко по мужу убиваются, змей огненный летать принимается да в могилу сводит. Али же гадания взять. Завсегда мы на святки гадали, и ведь всё сбывалося.
Бабушка смолкла, будто припоминая что-то. За окошком шумела непогода, бился в окна дождь, выл ветер. «А у Тимофея нынче первая брачная ночь», – с тоскою подумалось Марусе и душа её завыла пуще того ветра, протяжно, безнадёжно.
Словно читая внучкины мысли, бабушка Прасковья положила мозолистую, натруженную тяжёлой грубой работой, ладонь свою девушке на плечо, огладила, прихлопывая, и продолжила:
– А есть на свете вот ишшо какое диво. Горюч-камнем зовётся.
– Где ж такое диво есть и что в нём любопытного? – спросила Маруся.
– Камень этот, милайя, есть у Водяного Хозяина. И умеет этот камень любую тоску отводить от человека, даже самую чёрную.
– Как же получить его?
– Есть только одна ночь в году, когда можно это сделать – в самый Сочельник Рождества Христова.
– Почему же не летом али весной, когда вода открытая? – подивилась Маруся.
– А потому, – бабушка подняла палец вверх, – Что об эту пору Водяной да мавки в самой силе! Добра от них не жди. А вот зимой они почти безвредные. Силушки у них нет совсем. Спят они по большей части, или рыбу в прудах да реках пересчитывают, да летних утопленничков в нежить оборачивают, а кого и просто съедают. Да… Тёмное время, голодное… Дык вот, об эту пору и можно прийти к полынье али проруби, да и попросить Водяного Хозяина дать этот камень.
– А как же просить-то? – от нетерпения и любопытства Маруся аж заёрзала.
– Да своими словами, особого-то приговора тут нет. Главное, с уважением, с почтением. Всё ж таки Водяной Царь! И не он к тебе пришёл, а ты к нему с прошением. Да и лет ему много… А старики все почёт любят. Ну и подарочек, конечно же, не забыть! Как без него.
– А что любят Водяные, бабушка? – Маруся перевернулась на живот и положив руки под голову, уставилась на бабушку Прасковью.
– Сало шибко уважают. Бусы стеклянные любят. Колечки с камушками. Яичком любят полакомиться, пирогом. Тут уж по возможности. Водяной-то он всё видит, от души ты подала или же «На, Боже, что нам негоже». Один может и цельную свинью под лёд пустить – не убудет, а другой грош последний и единственный принесёт. Водяной-то он всё поймёт, всё зачтёт. Главное по сердцу.
– И как же он даёт камень? Это что же, надо в прорубь за ним нырять?
– Ну что ты, нет, конечно, – бабушка улыбнулась, – Сам вынесет он тот камень. Положит у проруби. Ну а там, не мешкай, хватай и беги. Да поклониться не забудь, спасибо сказать Хозяину.
– Так. А дальше-то что? – Маруся приподняла в недоумении бровь, – Что с ним делать? С камнем этим?
– А ничего особенного. Домой принести, да под подушку положить. И на том камне спать нужно до самой Русальной недели.
– Так долго? – воскликнула девица.
– А ты думаешь легко тоску унять? Долго, да не шибко. Жиссь длиннее. Потихоньку-то и будет тоска сходить на нет.
– Хм. Ну положим. А куда же дальше этот камень? Что с ним делать? Выбросить?
– Бог с тобой! – бабушка махнула рукой, – Ты что! Камень этот следует отнести на ржаное поле, да там и оставить. Только тоже не просто так, а с подношением в благодарность. Вроде как с откупом.
– А почему на поле-то? – не поняла Маруся, – Вроде Водяной в воде живёт. Ты точно ничего не путаешь, бабушка?
– Ничего я не путаю, думаешь, я вовсе старая и дурная стала?
– Да бабуня, ну что ты такое баишь, разве я к тому! Может просто запамятовала, всяко ведь бывает.
– Говорю тебе – на ржаное поле надо идтить. Русалки на нём любят хороводы водить об ту пору. Они камень-то и заберут, да своему Тятьке унесут.
– Вот оно что, – ахнула Маруся.
– То-то и оно, а то бабушка, запамятовала…
– Да ты не сбижайся, – Маруся примирительно прильнула к старушке.
– И не думала, – бабушка закряхтела, полезла с печи вниз, – Пойду лучину затушу да на боковую пора. Спи, болботуха.
Изба погрузилась в темноту. Маруся вздохнула и отвернулась к стене. Тепло печи грело и баюкало. Где-то внизу, у образов тихо молилась бабушка, и её размеренное плавное бормотание успокаивало сердце. Маруся погрузилась в сон.
– Вот и ладно, – прошептала бабушка Прасковья, заслышав ровное внучкино дыхание, – Главное